Литературная критика

Библиотека Искусств им. А.П. Боголюбова.

 

В библиотеке имени Боголюбова состоялось открытие «писательско-критического» клуба «Острословцы Боголюбова». Представляя Бориса Кутенкова, ведущая Ксения Жукова отметила, что поэт он, без сомнения, замечательный, но вот лучшего литературно-поэтического критика она «и близко никого не знает» (Кутенков — «прямо идеал критика»), поэтому именно его она попросила открыть эту встречу («его, как кошку, выпускаем в новой квартире, чтобы он помахал хвостом и лапами»).

 

Ксения Жукова

 

Борис отреагировал тоже шуткой, сославшись на слова в соцсетях поэтессы Инги Кузнецовой, которая «всегда машет лапой». Но сам поэт и критик хотел бы помахать «вот такой своей книгой». В руках у него был томик с названием «25 писем о русской поэзии». Книга эта вышла в рамках большой серии «Спасибо» в издательстве «Синяя гора».

Кутенков «честно» признался, что содержание некоторых томиков из этой же серии ему «нравятся даже больше», чем содержание его собственного: например, «книги Константина Матросова, Клементины Ширшовой, Сергея Ивкина, Елены Севрюгиной и других замечательных авторов». При подготовке своих книг в серию, авторы могли выбрать «от 20 до 25 любимых классических и современных стихотворений и написать к ним небольшой комментарий на одну или на две странички». По словам Кутенкова, «эти книги важны для понимания природы поэзии: человек, когда пишет, сам ещё не понимает целого, он комментирует по отдельности каждое стихотворение, но в итоге получается это целое».

Сам Кутенков отобрал для комментирования больше современных стихотворений, нежели классических: сложность для него всегда в том, чтобы «найти баланс». Когда ты одновременно и критик, и просто человек, свободно пишущий о любимых стихах, может возникнуть «какая-то эклектика». Выступающий сослался на слова коллеги Ольги Балла на одной из презентаций, которая считает, «что мы, как критики, должны убирать себя из текста и писать только о предмете своего рассуждения». В текстах же самого Кутенкова, по его мнению, больше видна ипостась читателя, чем критика. Однако серия «Спасибо», по его словам, «всё-таки ориентирована на более эмоциональный разговор, и в этом смысле нужно проскользнуть между Сциллой и Харибдой». Выступающий поскромничал, что у него «это не вполне получилось, но это получилось у Константина Матросова, который демонстрирует блестящую филологическую подготовку и вскрывает изнанку стихотворения, пишет о рифме, при этом достаточно тонко, и в то же время в самом эссе рассказывает, как он читал это же самое стихотворение девушкам в разные периоды своей жизни».

Примером для Кутенкова с точки зрения «эклектики серии» стала книга Клементины Ширшовой, где «не было никакой филологии», но которая вышла на уровень такой откровенности с читателем», что для выступающего «это была какая-то планка». Выступающий завидует Петру Вайлю, написавшему книгу «Стихи про меня», где он разобрал примерно 60 стихотворений и стал «как бы сооснователем этой серии»: хотя сам Вайль об этом и не знает, идея была заимствована у него». По словам Кутенкова, Вайль «вообще ничего не стеснялся, для него не существовало проблемы» деления на филологию и личные откровенности: в одном эссе он мог писать, к примеру, о проблеме города и о том, как она связана с конкретным стихотворением, в другом — углубиться в личностную историю, в третьем дать анализ произведения.

 

***

Кутенкову, по его словам, важна реакция других людей на те стихотворения, которые он сейчас озвучит. И чтобы его выступление «не превращалось только в монолог», он будет спрашивать слушателей в аудитории, насколько их интерпретация совпадает с его собственной: «книги серии "Спасибо" хороши тем, что читатель здесь становится соавтором, сотворцом, то есть это сборники с потенциальным продолжением».

Выступающий пояснил, что включил в свою книгу не все любимые тесты, потому что «есть некоторые любимые, по поводу которых не знаешь какой комментарий дать, просто замираешь как перед чудом».

Чтение Борис начал со стихотворения Анны Русс — «здесь получилось что-то сказать»:

 

По словам Кутенкова, в своём небольшом комментарии к стихотворению он написал о том, что «в этом тексте отражен возраст стихотворения»: «возраст — это расставание с большим количеством иллюзий; иллюзий здесь минимум, но есть принятие каких-то вещей, которые в юности и в ранней молодости кажутся травматичными». В первой строке «изменить тебя», Кутенкову слышится семантический сдвиг «изменить себе», а также видится «много загадок» и «тёмных мест»: например, непонятно, кто есть «ты», и почему «падают города»? По мнению критика, «города, скорее всего, не падают перед возлюбленным лирической героиней, как бы он ни был всемогущим». 

Выступающий обратился к залу: дескать, что думаете и согласны ли с тем, что им только что было сказано?

Откликнулась поэтесса Анна Коржавина, увидев в стихах своей тёзки «какие-то цветаевские нотки и мотивы», а также любовь к Богу. Кутенков, по его словам, «об этом даже не думал».

 

Анна Коржавина

 

Поэтесса Дарья Леднёва провела параллель воды с «первоосновой бытия»: в воде всё растворяется, в том числе человек, и, кроме того, можно провести аналогию воды с Мировым океаном.

 

Дарья Леднёва

 

Кутенков вернулся к комментированию стихотворения Русс и зачитал фразу, что «за стихотворением можно увидеть вполне конкретную реальность», что «если приложить ухо, сердце издает звуки, похожие на посвистывание», и что «у некоторых людей разгуляй-трава в глазах — это зелёный цвет с жёлтыми прожилками». Выступающий считает стихотворение «мандельштамовским» («его «ассоциативный ряд по-мандельштамовски целостен и непредсказуем со множеством интерпретаций») и видит в нём аллюзию на Гамлета, выраженную эксплицитно (все «сущности встраиваются в семантику каких-то рушащихся основ существования»). «В традициях Серебряного века», улыбнулась комментируя, Анна Коржавина.

Тут со своей банальной иронией влез я:

— Кругом тлен: и слова, и вода. Всё не вечно…

Кто-то из зала всерьёз отреагировал на мою реплику:

— Между прочим именно всё и вечно, и бесконечно, могу доказать это на сто процентов…

Доказательств никто слушать не стал, а Кутенков заметил:

 — Во всяком случае точно вечна моя книга: когда тиражи расходятся, я стараюсь допечатывать ещё и ещё, потому что очень хочется, чтобы многие ознакомились с любимыми стихотворениями….

 

***

Кутенков перешёл к стихотворению поэта Марины Вахно. По словам Кутенкова, Анна Коржавина должна знать Вахто, поскольку та училась с ними в Литинституте на «заочке». Но оказалось, что Коржавина впервые о такой слышит (или не помнит?). Прочитанное стихотворение «сидит» внутри критика «всю жизнь», поэтому ему «захотелось его вспомнить и включить в книгу»: «Ещё осталось три штуки "Винстона" / И три поездки, и сто рублей. / И в лампу лампочка сегодня ввинчена, / И что ещё?.. да, и куплен клей / Для босоножки...»

Это стихотворение критику «более понятно», он «читает его с особым чувством», потому что у самого Кутенкова «сейчас бабушка тяжело болеет», и ещё год назад он не знал, что текст «настолько ляжет на сегодняшнюю ситуацию и на сегодняшний разговор». Стихотворение Вахто даёт Кутенкову «какую-то силу», потому что в нём «видится какой-то антиромантический манифест: фразу «судьба с судьбою» и «с жизнью жизнь» волею автора как будто бы превращаются в бессмысленные тавтологизмы». Выступающий вспомнил следующие слова из Нобелевской лекции Бродского: «Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется „клише“». Марина Вахто, считает критик «подсмеивается над этими клише, над романтическим пафосом и обращается к молодым». Вахто «противостоит романтическим красивостям, говорит о том, что с возрастом быт становится все-таки важным, понимая, что нельзя от него презрительно отворачиваться». У Кутенкова возникла аллюзия к строкам поэтессы Татьяны Бек есть «Это — я, осыпавшая быт / Молодою немудрою бранью…»

По словам выступающего, в стихотворении Вахто «судьба и жизнь контекстуально различаются: судьба иронически олицетворяется с юношеским пафосом», а подлинная жизнь как версия судьбы нейтрализует этот пафос и существует именно как уравновешенная бытом и вечной материальной стороной.  Кутенкову нравится «ворчливая интонация» про босоножку: «тут как будто бы слышится стук каблука» и это оказывается «антитезой юношеской графомании, жизненной графомании с высокопарностями и ложной романтикой». Но в то же время, продолжает Кутенков, «эта полемическая задиристость меняется по ходу стихотворения, оно становится тихим»: сон старушки — это будто бы «сон мира» и «палец, поднесенный губам в молении о тишине».

Стихотворение «здорово звуково сделано»: начиная с четвертой строфы, меняется интонация, и возникает какое-то бессилие что-то изменить», там уже не встретить раздражения и притопывания. Что касается Винстона, то «это рефрен, который тоже меняется на протяжении стихотворения». Его изменение в конце, по мнению Кутенкова, «тоже контрастируется эмоциональным запалом первых строф» и с этой возможностью властности, в которой героиня как будто бы разочаровывается». Стихотворение трогает критика «тем, как эволюционирует герой и его интонация на протяжении текста».

Анна Коржавина на предложение Кутенкова не стесняться и «высказывать смелые интерпретации» отреагировала, что стихотворение «профессиональное и достаточно живописное», но взяла в помощники слова Елены Исаевой: дескать, я эмоционально не подключаюсь, может, потому что не курю. Выступающий отреагировал со своей колокольни:

— Может быть, потому что пока больного родственника. И дай бог, чтобы не было. Мне кажется, пока нет рядом лежачего больного, полностью это стихотворение не прочувствуешь. И дай бог, чтобы вообще не прочувствовать. Как говорил Шаламов, не всякий опыт человеку нужен, не всякий опыт его взрослит, что-то и ломает.

По словам Елены Пальвановой, прочитанный текст — это стихотворение-эмоция и его нужно не интерпретировать, а чувствовать.

 

Елена Пальванова

 

***

Кутенков обратился к стихотворению Юрия Левитанского, по поводу которого он «сомневался»: «оно иерархически не лучшее вообще в книге, и оно не лучше у Левитанского», но настолько выступающему, что «он просто не смог не включить его в книгу». А потом думал, «какой комментарий к нему дать». В результате «вообще не смог сказать, как оно устроено, и написал всё только на тему стихотворения и своей рефлексии по поводу работы и трудоголизма»: Когда земля уже качнулась, / уже разверзлась подо мной / и я почуял холод бездны, / тот безнадежно ледяной, / я, как заклятье и молитву, / твердил сто раз в теченье дня: / — Спаси меня, моя работа, / спаси меня, спаси меня!..»

— Очень простое стихотворение, но ведь как-то же оно сделано. Кто прокомментирует? — обратился Кутенков к залу.

— С одной стороны, здесь герой подведён к какому-то краю, но не совсем понятно: его работа поставила на этот край или же жизнь. В то же время он ищет в работе спасение. Если там имеется в виду, что это именно работа его подвела к краю, то дальше он уже над ней иронизирует. Мне кажется, тогда может показывать усталость человека, — реагирует Дарья Леднева.

Кутенков не согласился. По его мнению, сам поэт или герой его стихотворения «на фоне какой-то трагедии, сильной боли ищет спасение в этой работе, загоняется трудоголизмом, стоя буквально на краю пропасти». В своём комментарии к стихотворению в книге критик «приводит много различных историй». Например, «у Дениса Драгунского в эссеистике есть нравоучительная история про полоску света:

— Полоска света — это такой вот советский штамп. Очень многие классики писали, что они видели ее под чьей-то дверью, это побуждало их не лениться. Денис Драгунский вспоминает рассказ своего товарища, который по-другому посмотрел на эту метафору. Он говорил: вот я ложился спать, а у отца под дверью всё время горела эта полоска; и вот я смотрел, смотрел, как он по ночам работает, как не дает себе отдыха; и я вообще поменял свои взгляды на жизнь; я решил ничего не делать, и при этом как можно больше зарабатывать, ездить на Бали и чтобы другие всё за меня делали. Это отучило его от трудоголизма, пишет знакомый Дениса Драгунского. Это действительно смешно и по-своему философично. 

 

***

Кутенков обратился к «стихотворению молодого поэта Антона Морозова, всё ещё достаточно мало известного, которому лет 30 сейчас»: «Левкои, ласточки и маки. / Меня назвали и любили. / И записали на бумаге / Мою фамилию и имя… // Где раньше ласточки сновали, / Там снова веет холодком, / И стыдно удивлять словами, / И жизнь кончается стихом…»

Критик вспоминает, что когда Антон Морозов обсуждался на проекте «Полёт разборов», кто-то поиронизировал, что Морозов пишет про морозы и розы: «и действительно, на первый взгляд, может показаться, что здесь много красивостей», но, по мнению Кутенкова, «здесь всё-таки есть эстетика первоназывания», что «возвращает нас к стихотворению Георгия Адамовича», который написал:

 

Кутенков «очень часто вспоминает это стихотворение», ему «хочется и в собственных стихах прорваться вот к такому вот первоговорению и, как Адам, назвать какие-то банальные слова впервые». Когда критик читает какие-то условно постсимволистские стихи всегда чувствуется, где розовый закат — это штамп и ошибки неумелого стихотворца, а где всё-таки по-акмеистически словам возвращено их первоначальное значение и вспыхивает этот белый безначальный свет». Согласно Адамовичу и по мнению Кутенкова, «у Антона Морозова свет всё-таки вспыхивает, интонация не обманывает». Критик тут же сослался на слова известного поэта Юрия Казарина, который «сказал в недавнем интервью: я клюю на интонацию как на удочку». В прочитанном стихотворении Морозова «есть какая-то такая полемика, может быть, неосознанная, с принципами постмодернизма». У Татьяны Толстой есть эссе «Трансформация природы искусства в XX веке», и Антон Морозов «пишет о каком-то возвращении к чистой эстетике, о жизни искусства до “чёрного квадрата”». Кутенкову «видится также перекличка с поэтикой Ольгой Седаковой», в связи чем ему вспомнились её слова из интервью о том, что «с детства ей казалась самодостаточной поэзия, которая, прежде всего красива, то есть находящаяся над поверхностной логикой, над обиходно понимаемым смыслом, но «за символическим рядом может прочитываться и история человеческой жизни — от детства с его “сердца розовой мышцей” до неизбежного переворота, падения иллюзий; и обратное движение мира к утраченной красоте — сначала от рая до грехопадения, но все же затем “жизнь кончается стихом”».

Это многозначное стихотворение, делает вывод Кутенков, которое «можно интерпретировать и с точки зрения искусства, и как жизнь самого героя: каждого из нас оно возвращает и к собственной рефлексии над красотой, и к рефлексии над называнием всего заново по-адамовски и по-адамовически».

— Может быть, есть какие-то прочтения стихотворения? — обратился Кутенков к аудитории.

— Мы сейчас часто смотрим в прошлое, смотрим на советскую Россию, на эту ушедшую эпоху. Этот автор смотрит дальше. Он смотрит на начало 20 века, на Бунина, на Куприна, и он ей соответствует, — откликнулась Анна Коржавина.

— То есть в этом стихотворении он хочет остаться таким осознанным консерватором?

— Это очень близко к чистому искусству, — заключила Коржавина, то ли согласившись, то ли нет (но скорее, согласившись).

— Значит, мы совпадаем в интерпретациях. Кто еще что думает? Может быть кто-то прочитал или расслышал по-другому это стихотворение.

Елену Пальванову «удивила “сердца розовая мышца”, которая спала». Она понимает, когда «сердце, как душа, спит, а когда сердце, как мышца, спит», не совсем понимает. Кутенков её оспорил: «в жизни так быть не может, а в искусстве и в стихах — вполне: поэзия все-таки непредсказуема». Критику это нравится, он «чувствует какую-то подлинность этого». По его словам, «сравнения на интуитивном уровне не всегда нужно воспринимать буквально».

 

***

Кутенков приступил к чтению и интерпретации этого стихотворения Нади Делаланд: «Гербариум теней, библиотека лены / и имени её, сухие мотыльки / под лестницей летят, блестя попеременно, / то мёртвой головой, то крылышком руки…»

Этому стихотворению, по словам критика, уже лет 20, а он услышал его впервые «примерно лет 10 назад». Ему показалось, что оно посвящено какому-то погибшему другу, а «библиотека Лена, то есть библиотека Ленина, здесь превращается в какой-то храм, связанный с подругой Леной, которой, возможно, уже нет в живых, и во всяком случае точно есть намек на библиотеку Ленина». Потом Кутенков побывал в этой библиотеке и ему представилось, что «пространство очень точно совпадает с эстетикой этого стихотворения: это такая система с разветвлёнными перетекающими друг в друга залов с высокими потолками, то есть множество кругов такого бюрократического адочка, где везде нужно показывать пропуск». Кутенков считает библиотеку «своеобразной метафорой ада» и его ощущение субъективно совпало с ощущением Делаланд, если она имела в виду эту библиотеку. На уровне этих ассоциаций критик вспомнил эссе Михаила Эпштейна, «Библиотека и кладбище» о том, как тот «воспринимает библиотеку в контексте метафоры потустороннего существования, это очень в тему того, где мы сейчас находимся»:

— Он пишет про непрочитанные книги: «Ты попал на кладбище слов и мыслей, а оно еще печальнее, чем обычные кладбища… Проходя мимо этих длинных рядов, уставленных разноцветными корешками, чувствуешь себя словно в колумбарии, где так же в ряд выстроились разноцветные урны с именами усопших». А потом, значит, он поэтизирует эту грустную картину и пишет: «Библиотека распахнулась и превратилась в подобие Млечного Пути. Каждую книгу в ней окутал туман созвездий, и я увидел, как из текстов рождаются очертания планет, как планеты эти населяются стихиями, морями, радугами, растениями, как начинает играть лесная и полевая жизнь, как буквы превращаются в букашек, как из строчек слагаются неведомые мне существа со своими повадками и желаниями». Не правда ли, это совпадает с тем, как Надя Далаланд описывает библиотеку? У нее там переулки хранилищ мотыльков. Её героиня свободно гуляет по пространству потусторонней реальности, не встречая преград на своем пути, но слыша какие-то вергилиевые подсказки. Слышится отрицание чего-то мёртвого и застывшего. Библиотека Ленина с её статуарностью, такой вот мавзолей превращается в библиотеку Лены, то есть в жест частного присвоения. И в этом есть не только противостояние статуарности, и противостояние смерти. Это та внепространственная свобода, возможность «вылететь всей бабочкой в окно», в которое превращается неизбежность смерти. Это другая свобода — свобода отрицания, присвоения, трансформации общего. Это одухотворяет. Как вы думаете?

— Движение и выход к экзистенциальной свободе, — откликнулась Дарья Леднева.

— Абсолютно точно, еще какие есть прочтения, может быть, на уровне каких-то конкретных строк?

Народ безмолвствовал.

—  Видимо, все прочитали Бориса Годунова, кроме Анны и Дарьи, —  пошутил Кутенков: —  Но у нас книжный клуб не по Борису Годунову.

Елена Пальванова откликнулась, что не всегда стихотворения можно воспринять и понять на слух.

По словам Анны Коржавиной, «бывает так, что ты читаешь, слушаешь стихи, всё вроде нравится, всё красиво и всё на месте, а потом прочитал целую книгу и ни одной строчки ты не можешь вспомнить, ничего в голове не осталось». У Коржавиной «почему-то от этого автора всегда такие ощущения, хотя ее очень ценят, хвалят, печатают». По её мнению, Делаланд «стоит недалеко от Беллы Ахмадулиной: у нее такая легкость и блеск».

У Кутенкова хоть и не остаются строчки, но «больше осталась какая-то атмосфера и музыка её стихов, у неё гипнотическая манера чтения, которая погружает в транс, такая чистая музыка, стоящая над логикой»

— Это зависит от того, есть ли у тебя музыкальный слух на эту музыку, их может и не быть, — заключила Коржавина.

 

***

Последним прочитанным Кутенковым и им отрефлексированым было стихотворение Наты Сучковой (его сегодня «невозможно не преподнести»): «Когда твоя девушка спит, то её обнимает лисёнок, / набитый крупой синтетической, точно искусственным снегом, / он так обнимает её, что бывает почти человеком, / с блаженным, как сон, выражением морды весёлой…»

Кутенков охарактеризовал как «простое на фабульном уровне, но в то же время есть какие-то загадочные моменты, связанные с этим лисенком», который «на самом деле очень жутковатый» и обладающий цепкой памятью («какой-то прямо Эдуард Успенский», вставила реплику Коржавина).

Лисёнок, по словам Кутенкова, «вечно не спящий, всегда бдящий: он сулит спасение героини, стоит на её страже, но какой-то ужас герою, который, значит её обижает её». Фабула до конца не однозначна: «что произошло между этими героями, это все-таки расставание или они в процессе каких-то промежуточных отношений?», «от чего лисенок ее защищает?» Но, по мнению Кутенкова ясно, что «описана какая-то дисгармоничная любовная ситуация между девушкой и ее возлюбленным» и можно уйти «в произвольность фантазий». Но что есть «точно», так это «ревностный слепой взгляд». Кутенкову кажется, что речь «о начале отношений, о какой-то захваченности самой первой фазой любви, а последняя строка звучит как будто бы из глубин подсознания любящего: из глубин его или ее ревности», это «боязнь за свою любовь и за то, что отнимут возможность делать и сладко, и больно».

Так это или нет, обратился критик к аудитории

Коржавиной показалось, что это про детство: «местами счастливое, местами печальное, но ностальгическое»: может быть, стихотворение о какой-то школьной трагедии, связанной с первой любовью. Гармонией это стихотворение «вообще ни разу не пахнет».

— Тут же обозначено: «когда твоя девушка спит». Значит, из этого надо исходить, это ключевое. И дальше уже идёт развитие, — высказалась Татьяна Графова.

— А как вы понимаете вот это, когда твоя девушка спит? — спросил Кутенков

— В этом есть какая-то нарочитость, с моей точки зрения. Я не вижу здесь никакой особой глубины. Это всё поверхностно…

Кутенков отметил, что в стихотворении есть явная аллюзия к песне Виктора Цоя («Когда твоя девушка больна…») и предположил, что в слове «твоя» слышится «какое-то обращение к герою, то есть автор сразу обращается к возлюбленному этой девушки» и, хотя лисёнок угрожает.

— Автору хочется, чтобы лисёнок защищал. Это какой-то страх и попытка защититься этим лисёнком от этого страха, — предположила Графова.

Леднёва думает, что в стихотворении есть «перенос воспоминаний на лисёнка, который есть вещь, а вещь формирует связи между людьми, вбирая в себя их воспоминания, и, может быть, вещь здесь приобретает силу большую, чем человек».

…В заключение Кутенков сообщил, что его книга серии «Спасибо» совершенно в открытом доступе на сайтах литературных журналов «Формаслов» и «Гостиная», и что в издательстве «Синяя гора» вышла его новая книга коротких эссеистических заметок, в основном о современной литературе (ранее многие тексты были опубликованы в его телеграмм-канале). Озаглавлена эта книга «Критик за правым плечом», а сам Кутенков со ссылкой на известного критика Ольгу Балла зовёт его «дикописью», потому что «выросла из собрания частных заметок».

После этого Кутенков сразу покинул аудиторию: дела — «убежал на занятия».

 

***

Поэт Николай Архангельский прочитал два стихотворения. Первое было коротким, поэтому можно привести полностью: «Когда Торквато Тассо вернётся на землю / в инопланетном скафандре, / мы узнаем его по аккуратной бородке / и лавровому венку над строгим / спокойным взглядом. / Он скажет: / — Как мало изменился Сорренто, / моя Адриатика! / Задраит люк / и удалится в будущее, / в места своей / звёздной славы».

 

Николай Архангельский

 

Поэтесса Анна Коржавина читала прозу (или верлибр, тут кто как воспримет): «Череп мамонта не знал любви, кроме любви археолога. В мире, где самовар остался без обуви, а чайник без шапки, каждая сущность ценна своей атмосферой, каждая свалка может быть арт-объектом, каждый бродячий кот попасть на выставку, где его фото соберет все премии, лайки и даже медали…»

Второй текст был «не таким новым» (написано в прошлом году), но «очень рифмовался» с тем местом, где проходило данное мероприятие, и  «с тем, что говорил Боря про одно из стихотворений». Стихотворение посвящалось бабушке Анны, которая «умерла давно, а перед смертью уже никого не узнавала». Анне понадобилось много времени, «чтобы все осмыслить и как-то переработать»: «Скоро двор зарастет травой. / Велика и роскошна крапива. / Бесполезно искать, кто живой. / Нет ни маленьких, ни счастливых. // Мыши сгрызли вчерашний хлеб, / А жуки доедят картошку. / Больше бабушки в доме нет. / Говорила, что дом хороший…»

Поэтесса Дарья Леднёва прочитала «старое стихотворение»: «Мне снится тюркская волчица, / И снится степь, которой я не знаю, / Небесный Тенгри и ему равновеликая Умай. / Мне снится мировая ось: из пещеры к небесам река. / Мне снится степь, волчица-мать и десять сыновей, / И в бескрайней тишине / однокомнатной квартиры — кочевников / последний плач»

Поэтесса Елена Пальванова прочитала «что-то новенькое»: «Говорят, жизнь жестока, один в ней исход: / Вы ли жрёте других, или вас кто-то жрёт. / На волков и овец все делиться должны. / Да, есть волки, есть овцы, но есть и слоны…»

Поэт Дмитрий Овсянников, который, по словам ведущей, «помимо всего остального, пишет ещё и женские сказки». прочитал шуточное стихотворение-аллюзию к детской считалочке (вот к этой «Десять негритят отправились обедать, один поперхнулся, их осталось девять» или же к этой «Десять негритят пошли купаться в море, десять негритят резвились на просторе») или вообще к первоисточнику — детективному роману Агаты Кристи «Десять негритят»: «Десять сочинителей / Решили сборник делать. / Один ушёл в депрессию / И их осталось девять // Девять сочинителей / Придумать тему просят / Один сказал, что занят, / И их осталось восемь…»

 

Дмитрий Овсянников

 

Поэт и драматург Александр Крастошевский недавно вошёл подборкой, опубликованной осенью прошлого года в журнале «Дальний Восток», в лонг-лист премии Фазиля Искандера (премия Русского ПЕН-центра). Сами стихи «вообще были написаны позапрошлой весной». По словам поэта, он их перечитал и понял, что находится «уже в миллионе солнечных миль от этого, но тем всегда приятно вернуться». Крастошевский считает, что поэту важно «оглядываться назад и какие-то вещи пропускать через себя снова». Если «на одно и то же посмотреть» через какое-то время, то «у тебя совершенно по-другому оно преломится и другие вещи откроются». Или, продолжает мысль Крастошевский, «наоборот, ты подумаешь: господи, чушь какая, что за идиота это писал».

 

Александр Крастошевский

 

И обратился к чтению стихов (верлибров), начав с «Рая»: «Раньше я думал / Что у меня есть потерянный Рай / (Правильнее наверное — был?) / То есть раньше / Когда-то / По молодости / (А может по глупости) / Я был бесконечно счастлив / Среди своих / Тех кто меня понимал / Мы вместе творили / Курили / Дурили / И было так классно / А потом / Всё это куда-то ушло…»

 

***

Словно оправдывая название клуба («Острословцы»), завершил вечер автор этого репортажа, прочитавший свою пародию (или отклик) на стихотворение своего одногруппника по журфаку МГУ Михаила Гундарина (у нас с ним даже вышла совместная книжка в такой «связке»: его стих — моя пародия). Используя «служебное» положение, позволю себе привести прочитанное на вечере полностью.