Литературная критика

 

 

Вера Липатова

 

 

В культурном центре академика Д. С. Лихачева в рамках арт-проекта/клуба «Бегемот внутри» состоялся творческий вечер поэта, преподавателя риторики, доктора педагогических наук, автора более 100 работ в области риторики, неориторики, психолингвистики и текстопорождения Веры Липатовой.

По словам хозяина и ведущего проекта Николая Милешкина, виновница сегодняшнего торжества пишет «милые его сердцу короткие верлибры», в которых ирония острого ума, «отточенного, как лезвие, иногда сочетается с самоиронией».

 

 Николай Милешкин

 

Липатова, в первой части вечера сидя за столом, начала с сообщения о том, что рассказывает своим студентам: а говорит она о том, как её зовут («это необходимо делать в силу верности своей цельности»).  «По законам жанра» ей необходимо ещё упомянуть об её «отце Юлии Цезаре и о матери Софии, а также о сёстрах, Любе и Наденьке». Поэтому «приходится фонетически разбирать звуки своего большого имени: “рррр” [тут выступающая, изображая льва, порычала] — дрожащий, строгий; “льльль” — ласкающий, мягкий»:

— И тогда я начинаю верить, что «она» действительно существует. И мне очень хочется встретить её, эту Веру Юльевну Липатову.

 

 

Вера Липатова и Николай Милешкин

 

В этот момент поэт поднялась на ноги и объявила, что на самом деле это был длинный верлибр из цикла «Самопредставление» (о чём, надо честно признать, не все сразу догадались), а в столбик прочитанное и только пересказанное автором репортажа стихотворение выглядит так (тут придётся отчасти повториться):

 

 

Опять же «по законам жанра»: там, где возник длинный верлибр, должен появиться и короткий («как любит Коля Милешкин» — виновница торжества весь вечер небольшими ремарками старалась сделать хозяину «Бегемота…» приятное). И автоматная очередь суперкоротких свободных стихов не замедлила последовать. Началось с этого: «твоя фамилия эй дер ман / зато моё отчество / юллльевна». А затем были ещё и ещё, ещё и ещё, много минималистских краткостей, сестёр таланта: «вера страстная / изо всех cил играющая / веру холодную»; «то что / вы / видите перед собой / существует только потому / что отличается / от / меня»; «по паспорту / я вера / а дальше»; «name вера липатова / nickname верлип / interjection веррр лиии бррррр».

 

 

***

 

Липатова «очень кратко» (минут на 30) рассказала о своих книгах.

 

 

 

 

Первая книга поэта «Восемь лирических героинь. Формы бытования женской речи» вышла в 2004 году под псевдонимом Верочка Вербина (к слову, по завершении вечера сочинитель сего репортажа получил этот томик карманного формата вместе с автографом автора):

— Дима Кузьмин, очень экстравагантная личность, дал мне ISBN своего издательского дома, и вышла книжка всего-навсего в 50 страниц [на самом деле, если «вешать в граммах», то 48 — В.Б.]. В ней интересные вещи тоже встречаются, — вспоминает прошлое поэтесса.

Липатова процитировала несколько великих и малых верлибров из этой книги, вот начало первого: «в двадцать девять лет на излёте третьего десятка / в моём немалом теле / образовалась великая полость / cтенки её холодны и крепки / потолок воздушен в гортани / основание горит огнём…»

Прочитав стихотворение «Лозунги 90-х» «секс богатым / любовь бедным», выступающая сделала ремарку, что это любимый текст Виктора Коллегорского (поэт и переводчик восточной классики: Низами, Хафиза, Руми, Омара Хайяма, Алишера Навои, Сиида Азима Ширвани, Сабира). Тут же откликнулся хозяин клуба: «Коллегорский это любит, потому что оно ритмичное», на что Липатова заразительно рассмеялась и выдвинула «гипотезу» (скромность, как и краткость, — тоже сестра таланта):

— Может, это я так прочла…

Вторая книга поэтессы «Диалоги богов» увидела свет в 2008 году. Издание не сольное, в нём два автора: второй — тот, кто в первой книге выступил как художник (Липатова не назвала его имя, но узнать его было делом пустяковым: в первой книге Липатовой-Вербиной художником значится Александр Четвёркин):

— Во второй книге он выступил как поэт, отвечающий другому поэту. То есть, допустим, я начинала, а он отвечал. Или он начинал, а я отвечала. С одной стороны, как видно из названия, заявка на «Диалоги богов» серьезная, но, с другой, когда человек влюблён, он в какой-то степени близок к Богу…

Из второй книги поэтесса читала только свои стихи (Четверкин остался за скобками или… в скобках). Вот, например, женское: «меня невозможно бросить / как невозможно подобрать / я не валяюсь». Или вот: «прохладная капля твоей любви / на моих воспалённых губах / приводит в равновесие / всю вселенную», «превратить нашу жизнь / в любовь / чтоб потом / перерезать ей горло». Всё прочитанное тоже было суперкороткими верлибрами. В общем, минимализм во всей своей красе.

Третья книга Липатовой «ВЕРЛИбром говорим» была издана Союзом литераторов России в 2018 году уже без «внутренних» рисунков, обложку оформлял известный нам (по крайней мере по имени и фамилии) Александр Четвёркин (наконец, из уст поэтессы прозвучало его имя!), его единственный рисунок на обложке называется «В твоей тени»:

— Мне повезло, что у меня имя и фамилия связаны со словом ВЕРЛИбр. Название книги это обыгрывает.

Комментарий от женской части слушателей:

— Сам Бог велит! Это было предопределено!

— Да в том-то и дело, девочки! Спасибо вам за поддержку! — радостно откликнулась поэтесса, глаза которой в прямом смысле блистали (или блестели).

В третьей книге верная себе Липатова не отступила от минималистского стиля: «от нашей любви / остались клочки дыма / истаивающие / в уголках сознания»; «твои сообщницы звёзды / трепещут он не забыл / мой возлюбленный ветер / усмехается / провокация».

К стихотворению «о я совсем о нём не думаю / и ещё полчаса / она наслаждалась / этой мыслью» в голове автора этого репортажа моментально возникла аллюзия: «Три дня я гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны!» Наверняка все помнят эти слова переодетой мальчиком Принцессы, обращённые к герою-Медведю, из фильма Марка Захарова «Обыкновенное чудо» (1978), снятого по одноимённой пьесе Евгения Шварца.

Прочтением стихотворения «СУРОВАЯ НАУКА ПРАГМАТИКА / запрещает верить тем / кто делает мне комплименты / маленькая смешная / одинокая девчонка / прыгает от радости / я нужна / я нужна / я нужна» выступающая решила проверить, действительно ли оно «любимое у Коли Мелешкина, как он сам прежде говорил».

— Да! — откликнулся Милешкин, подтвердив восклицанием, что действительно любимое, куда ж деваться (не станешь же опровергать подругу перед публикой).

 

***

 

 

Четвертая книга Липатовой «Версии себя самой» вышла в 2019 году — это, по словам автора, уже не верлибры, а короткая проза.

— Хотелось бы иметь представление о тебе как о прозаике, — включился Милешкин, толсто намекая на то, что хорошо бы почитать и авторскую прозу.

Выступающая предложила слушателям выбрать темы, на которые она готова озвучить один из своих рассказов: «Счастливое детство», «Буллинг в школе», «Трагедия в Кавказских горах». Пояснила при этом, что поскольку «это версии себя самой, то, естественно, в основе лежат сюжеты личной жизни».

Большинство выбрало «буллинг». Я, имея в виду своё прежнее увлечение горными лыжами, попросил дополнительно огласить и про горы (попутно вспомнив Высоцкого и его «лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал»; сам я на Кавказе побывал не раз). 

Рассказы в книжке прозы названий не имеют, поэтому и были обозначены как темы. Вот начало выбранного большинством рассказа по теме «буллинг»: «— Ты почему не такая, как все? Ты почему не такая, как мы? — кричала невысокая веснушчатая девчонка с оттопыренными ушами. Кричала и кричала, не переставая кричать. Кричала, как заведённая, как заводная, как робот. Да она и была роботом. И ещё она сыпала мне в глаза песком, горячим песком…»

Рассказ на тему трагедии по моей повторной просьбе тоже был прочитан. Липатова пояснила, что случай был реальным, но тут она представила его в литературной обработке: «Мы лежали на скальном уступе. На уступе, потому что так бесславно заканчивался наш горный поход. Лежали, потому что не было возможности и сил делать что-либо ещё. Мы — это Серёга, Владик и я. Хуже всего было Владику. Несколько часов назад он неудачно упал на завершающем спуске нашей группы. Мы все спешили на самолёт…» Сюжет заканчивался хэппи эндом — спасатели пришли на третий день (благодаря этому мы сегодня и видели поэтессу и прозаика перед собой живой и здоровой).

Когда Липатова вспоминает ту ситуацию, она снова в неё погружается и её охватывает ужас:

— Да-да-да-да-да, страшно всё это было видеть и пережить. Мы-то двое здоровые — Серёга и я. А Владик с разбитой костью, там и кровь, и всё. И мы ждём спасателей. Их нет, еды нет.

— После случившегося вы в горы ещё ходили?

— Да, когда Владик через год вылечился, то, чтобы что-то доказать себе, мы все снова пошли в горы.

Ещё Липатова тогда поняла, что в день трагедии ошибкой было спешить на самолет:

— Пусть он летит хоть куда. Нельзя спешить. Владик поэтому упал.

 

***

 

Писательница предложила перейти к её «новому увлечению, которое не все одобряют», но она «имеет на него право». Это кино и театр. На её страничке ВКонтакте висит ссылка на YouTube на короткометражный восьмиминутный фильм «КлИИнинг», в котором она играет одну из главных ролей.

Чтобы два раза не вставать, опишу тут небольшой сюжет из второй части творческого вечера, где об этом фильме и об участии Липатовой в нём в качестве актрисы у слушателей возник отдельный вопрос. Понятно, что клининг в обычном написании и понимании — это уборка, и что два И в названии фильма — это отсылка к теме искусственного интеллекта. По мнению Милешкина, это фильм «для людей с крепкими нервами», а именно «для любителей Тарантино». Липатова уточнила, что создатели «так и заявляли, что по следам Тарантино» (она жестами обеих рук изобразила «ходьбу», в результате которой эти следы остаются). Как её пригласили сняться в фильме? Без ответа и этот вопрос не остался. У Липатовой в Грузии живут «родные и близкие» (кстати, там же она «встретилась с Колей» — Милешкин этот факт сразу подтвердил):

— Это незабываемая встреча, когда два москвича встречаются в Грузии на литературном вечере, — немножко поностальгировала поэтесса, но тут же вернулась к фильму.

 

 

 

 

В Telegram есть чат «Актеры и актрисы Грузии», куда Липатова и подала заявку, приложив свои фото. И её выбрали:

— Система попадания в фильм следующая. Режиссёры и кастинг-директора в объявлении о съёмках вывешивают требования: например, молодой человек 25 лет, голубоглазый, высокий и так далее. Но в данном случае им требовалась женщина средних лет. Желающие присылают заявку, анкету, фотографии и минутный ролик с видеопредставлением. Они [режиссёры и кастинг-директора] всё это отсматривают и отбирают тех, кто им нужен. Допустим, из десяти человек они отобрали пятерых, кому отправляют задание для самопробы. Раньше пробы были в киностудии: претендентам на роль давали текст, они на камеру его читали. Теперь дома мы сами пишем кинопробы. Ставим перед собой камеру и в неё говорим. Я записала кинопробу и отправила. И из пятерых они выбрали меня.

— Как вы решились подать заявку?

— До этого я в Москве уже сыграла несколько эпизодических ролей.

Сюжет «КлИИнинга» Липатова, сохраняя интригу, предпочла не рассказывать: дескать, сами посмотрите.

…В театр Липатову на каком-то этапе её жизни вообще «уволокло». Театром она «хотела заниматься ещё в 10 лет», но ей «не дали». 

В выступающей снова проснулась поэтесса, поскольку тут же последовала автоматная очередь верлибров на тему кино и театра: «мы пойдём в театр / как настоящие дамы / а то / носимся как кошки», «ты подошёл ко мне / а дальше как в кино / только я / не смотрела этого фильма», «рассечь ланцетом / три реальности / я женщина / я актриса / я героиня / затем / склейка своей кровью / и так / до бесконечности».

— Это ужасно, куда я погрузилась. Это ужасно, ребята. Это склейка своей кровью, — прокомментировала Липатова своё увлечение и на всякий случай пояснила, что такое ланцет: нечто типа скальпеля, но более узкое и тонкое.

 

***

Стихотворный жанр «снизки» поэтесса «нашла у поэта у Игоря Бурдонова». Она не знает, «откуда поэт его взял, поскольку с ним ещё не говорила об этом». Жанр, по её словам, произошёл от слова «нанизать»: «Это когда мы бусы нанизываем на нитку»:

— У Бордонова в героях Лев Толстой, Будда, Ницше. В общем, все мужчины. А я взяла и в ответ написала об одних женщинах — ну, надо же как-то ответить Бурдонову.

И ответила женщина мужчине так:

(далее всё в этом же духе: даже королеве Елизавете, певице Эдит Пиаф и Элеоноре Рузвельт, светлая им память и царство небесное, не удалось уклониться от нанизывания на нитку — всем досталось на орехи).

 

 

 

 

Поэтесса очень благодарна Бурдонову, поскольку у неё «никогда таких стихов прежде не было». И когда она прочла подобное у него, «полилось» и из неё.

Липатова уверена, что «каждый поэт, наверное, иногда думает», что бы он написал, если бы принадлежал «к другой половине человечества». У неё тоже есть несколько стихов от имени мужчины (своеобразное половое трансвестирование): «опять / распался на осколки / в одном из них / отразилась / ты»; «я у неё / не первый / и не последний / и не единственный».

 

***

— Теперь группа жестоких стихов, — испугала слушателей Липатова.

— В стиле Хармса? — уточнил я, но мой вопрос не был услышан (или был проигнорирован).

— Кто не хочет слушать, может выйти или заткнуть уши, — предложила альтернативу поэтесса, успокоив тех, кто мог (или успел) разволноваться, что жестоких стихотворений она взяла с собой всего два (из цикла «Жестовая любовь»).

Одно называлось «Ужастик от знакомого». Чтоб не мелочиться, процитирую его полностью:

 

 

Другим стихотворением пугать читателей автор этого репортажа не будет (хотя оно тоже не так страшно, каким его малюют).

Среди слушателей возник вопрос, почему поэтесса отнесла стихотворение «ему было только двадцать / а она была уже замужем» к жестоким: «Это же не жестокость, это драма».

Вопрос не просто изумил автора, а прямо-таки ввёл в ступор. Объяснять она не любит, но сегодня отступит от правил (филологам известно, что у правил, пусть и не у всех, бывают исключения):

— Ему 20. Она замужем. У неё муж и ребёнок. Она читает лекцию. А тот, кому двадцать, написал на асфальте: ты всё равно будешь моей. И тут же она видит обмякшее мёртвое его тело. Это не жестоко?

— Нет, в моём понимании это драма. Это просто драма. Он любит, у него безысходность, — откликнулся тот, кто задавал вопрос.

— Его убили вообще-то. Эти берцы его убили…

— Всё равно безысходность, — стоит на своём задавший вопрос

— Каждый имеет… [право на свою трактовку], — не настаивая, заключила поэтесса.

 

 

 

 

***

Липатова обратилась к ведущему с вопросом, можно ли читать политические стихи? Ответ был: можно, но настолько осторожно, «чтобы нас не посадили».

Поэтесса согласилась с таким ограничением, но успокоила Милешкина намёком, что у неё не такие, за которые сажают. У неё — метафоричные, ближе к вегетарианским, хотя рыба, мясо, сыры и колбасы там тоже присутствуют. Такие, как «Плоды реформирования»: «людей больше нет / есть овощи фрукты / больше нет людей / есть мясо рыба / нет больше людей / есть сыры колбасы / людей больше не существует».

От политики Липатова снова шагнула поближе к литературе, точнее, к «Литературной газете», где за последние четыре года было напечатано целых 15 её стихотворений. Издание, помимо верлибра про маленькую девочку (любимое стихотворение хозяина «Бегемота внутри»), взяло на свои страницы в том числе текст про то, «как тяжело любить филологиню»: «ты написал любовную записку / c нарушением правил риторики / прочла несколько раз / и мысленно сделала правку / после этого успокоилась / и простила тебе / nвою нериторичную любовь». Цитирую ещё парочку для понимания вкусов «Литературки»: «жёлтые тюльпаны / дождик на веранде / и мы в разных углах комнаты / зелёными злыми / жадно влюблёнными глазами / и никогда / ни когда?», «за помадой / они чуют разрез губ / за маникюром / нежность пальцев / за одеждой / (как известно) / очертания форм / за походкой / темперамент / а за целыми нами / целых себя».

 

 

 

 

Уже во второй части встречи я задал вопрос, который вместе с ответом Липатовой логически вынесу сюда:

— С вашей точки зрения, почему именно эти 15 верлибров выбрала «Литературка»?

— Там сказали одно слово: свежо. В «Литературной газете», в основном, печатают традиционную поэзию в рифму и с ритмом. Нетрадиционные темы там не затрагиваются. Мы, Коля [Милешкин], Вера [это поэтесса о себе], Ваня [Ахметьев], кто пишет свободный стих и участвует в фестивалях свободного стиха под руководством [советского и российского литературоведа и поэта] Юрия Орлицкого, выходим из этих традиций.

По мнению Милешкина, консервативная «Литературка» всё-таки отобрала «наиболее яркие стихи» Липатовой, поэтому вкус у редакции «вполне себе есть».

— Да, есть, — подтвердила поэтесса, хотя отметила, что её стихотворение «о кошках» там забраковали.

— А какая формулировка была для отвергнутых текстов? Если в первом случае было «свежо», то что во втором? — это звучит мой вопрос.

Липатова оказалась деликатной к изданию. По её словам, у консерваторов тоже много плюсов. Они хороши тем, что «во-первых, им всегда хочется свеженького, и поэтому мы иногда можем туда проникнуть, а, во-вторых, они очень дипломатичны в отказах: сказали, что у меня очень большой объём».

 

***

 

 

Поэтесса обратилась к Николаю Милешкину с неожиданным вопросом: как он относится к тому, что короткие стихи иногда называют «коротышами»?

— Почему бы нет, пусть называют, — то ли благосклонно, то ли снисходительно разрешил хозяин «Бегемота…».

— Какое-то смешное слово, словно из области юмористической поэзии, — сама дала оценку «ярлыку» Липатова.

— А как эти «коротыши» выглядят: это моностихи или двустишия?

— Это может быть и моно-, и двустишие, и трёхстишие. Всё, что угодно, — прокомментировала поэтесса, пояснив, что к термину «коротыши» она равнодушна, после чего объявила, что сейчас почитает короткие стихи «в угоду Коле Милешкину». Процитирую пяток «коротышей» из пары десятков прозвучавших:

 

· «хотела написать подруге / держись / а пальцы сами выбили / забей»;

· «самое обидное / если всё это / пустое / раздражение нервов»;

· «то что вы сейчас подумали / совершенно / не имеет значения»;

· «нет / я не холодная снежная королева / я горячая экзальтированная дура»;

· «я говорю то / что все хотят услышать / но никто не решается произнести».

 

Покончив с «коротышами», автор решила «чуть-чуть помучить слушателей филологичным». «Мучения филологичным» состояли тоже из… двух коротышей: «минимализм ближе / нагромождения / метафор литот и гипербол» («это мы с тобой Коля», сделала ремарку поэтесса); «если представить / что каждая книга / большой / небольшой / маленький / видимый / невидимый / кодируемый / декодируемый / прикол над читателем / то».

Первая часть (не за круглым, а за овальным столом… тут почему-то вспомнилось классическое из Достоевского: «круглый стол овальной формы») закончилась, и все дружно переместились в соседнее помещение — большой зал библиотеки.

 

***

 

Липатова объявила, что «занимается также комедийной импровизацией, в которой один из популярных жанров — батл; это битва, борьба». Для особо непонятливых поэтесса разжевала:

 — Выходят два человека, неважно, юноша ли с девушкой, две девушки или два юноши, и в стиле рэп начинают соревноваться только на словах, дотрагиваться друг до друга нельзя. Это могут быть разные соревнования: приличные или неприличные. Сразу предупреждаю, что у нас с Колей всё прилично, ничего неприличного не будет. В самом сильном варианте — это когда человек прямо на ходу сочиняет панчи [меткие и остроумные высказывания — В.Б.]. Сначала один озвучивает свой панч, потом другой.

— У нас по-другому, — внёс уточнение «Коля».

— Не надо об этом никому говорить, — пошутила Липатова.

— Это должно быть созвучно? Как продолжение? Как игра в буриме? — вопрос из зала.

— Примерно да, — согласилась поэтесса.

Перед «битвой гигантов» Милешкин пояснил, что «хороший поэт и музыкант Матвей Цапко из Краснодара» прислал свой музыкальный трек, который и «будет сопровождать импровизированный батл».

Из динамика донесся мини-диалог (в записи):

— Вы что, рэп читать будете?

— В смысле, читать? Мы его выучили.

Так вот что имел в виду «Коля», когда словами «у нас по-другому» поправил Липатову — каждый свою часть «рэпа» заранее выучил, никакой импровизации!

И понеслась душа в рай. Вернее, две души. Приведу батл полностью.

 

***

 

Поэтесса, сначала томно проведя одной рукой по воздуху, а затем сложив обе руки на груди (потом в течение всего батла активно жестикулировала), рассмеялась и нанесла первый словесный удар: «а ну вас всех совсем / и окружить себя нежностью». Милешкин, согнув руки в локтях и соединив подушечки пальцев обеих рук на уровне груди, в долгу не остался: «будь добр / к себе».

Липатова: «одиночество / наслаждающееся отсутствием /другого одиночества».

Милешкин: «брошу деньги / на телефон / прочту смс / о поступлении средств / и почувствую себя / не таким одиноким».

Липатова: «я учусь у тебя таланту / а не пунктуации».

Милешкин: «да они и Ахметьева не понимают».

Липатова: «один пришёл увидел солнце / другой пришёл увидел лужу / третий пришёл увидел солнце в луже / четвёртый ничего не увидел / пятый увидел меня / обнял и поцеловал».

Милешкин: «он увидел / солнце / и решил всех / переубивать».

Липатова: «о возникни / новая жертва / моего самообмана».

Милешкин: «жизнь удалась / что бы ни случилось»

 

 

Закончив бой («бери шинель, пошли домой»), соперники пожали друг другу руки, а Милешкин с улыбкой отпустил реплику:

— Не знаю, кто победил.

— Это зрители решат, кто победил, — отреагировала Липатова.

— Дружба, конечно, — вставил я своё лыко в строку (ничего оригинального с ходу на ум не пришло).

 

***

 

Начались вопросы-ответы.

На правах хозяина клуба первым вопрос поэтессе задал Милешкин — этот вопрос его «давно беспокоил» (и видимо, он всё никак не решался или не было возможности задать). Вопрос касался верлибра-коротыша, где героиню «невозможно бросить и подобрать», потому что она на дороге не валяется. Милешкин читал у Ахматовой стихотворение «в рифму, в размер, но менее лаконично» ровно с такой же мыслью. Он не помнит это стихотворение дословно, поэтому воспроизвести его не может («если загуглить, то можно найти») — знает ли виновница сегодняшнего торжества что-то об этом стихотворении? Липатова, увы, не знала. Общими усилиями зал попытался вспомнить это стихотворение, но все озвученные версии были не теми, что имел в виду Милешкин, пояснивший, что «там прямо обыгрывались слова “бросить” и “поднять”».

Второй вопрос Милешкина был «такого же плана». Вопрошающий боялся «переврать» стихотворение Липатовой, о котором спрашивал и которое она читала в первой части, поэтому привёл лишь неточные фрагменты (или же то, что запомнил: «сегодня засыпаешь с одним, а завтра с другим», но чего на самом деле в оригинале не было). Поскольку в репортаже оно ещё не цитировалось, то я приведу липатовский оригинал полностью: «любишь одного / пишешь о другом / посвящаешь третьему / даришь четвертому / хвалит пятый // хвалит пятый / даришь четвертому / посвящаешь третьему / пишешь о другом / любишь одного». И вот собственно сам вопрос хозяина «Бегемота…»:

— У Ивана Ахметьева есть один текст, он вообще-то другой, но что-то общее с твоим есть. Интересно, стихотворение Ахметьева как-то повлияло на твоё? Знаешь ахметьевский текст?

Липатова текста названного поэта не знала и попросила его воспроизвести.

— Вот сейчас попробую, — ответил Милешкин: — Но не слово в слово, а по смыслу. Три года любишь одного человека, потом три года другого, как дурак. Типа этого. Не это повлияло?

Поэтесса назвала Милешкина молодцом: «попал в точку!» Но не конкретное стихотворение, по словам Липатовой, а в целом поэзия Ахметьева на неё и повлияла. Ещё в 1990-е годы её подруга, которая дружила с Ахметьевым, «водила её по разным мероприятиям, где было много поэтов, в том числе был Ваня». Они «при огромных аудиториях до полуночи читали стихи». Это «очень сильно повлияло» на виновницу сегодняшнего торжества:

— Это какая-то совокупность [влияния]. Девяностые были необычными годами в нашей стране. Я в тот момент училась в аспирантуре, и мне нужны были новые идеи. Необычные стихи по-другому поворачивали и мой исследовательский ум. Я просто увлеклась и вдруг начала писать в такой форме.

 

 

— Как называлась тема филологической диссертации? — это уже был мой вопрос.

— Первая кандидатская диссертация называлась «Развитие коммуникативно-речевых умений на занятиях по риторике», а вторая, уже докторская — «Совершенствование текстопорождающей деятельности студентов-филологов». Я не ждала этого вопроса, но, разбуди меня ночью, смогу воспроизвести названия тем.

 

***

Вопрос из зала:

— Про одно из своих стихотворений вы сказали: «Я думаю, что оно хорошее». А что в вашем восприятии является «хорошим стихотворением». Трудно назвать критерий хорошести у традиционного стихотворения, потому что это очень тонко. Какие у вас критерии хорошего свободного стиха, если можно их как-то выделить?

— Есть такое жаргонное слово «зацепило». Слово это мне не нравится, но как без него обойтись? Хорошее — это если стихотворение как-то в тебя проникло, и ты останавливаешься. Вот прочитала и вдруг остановилась, и увидела мир по-другому, вдруг [поменяла] угол зрения, точку или кочку взгляда; если появилось новое в эмоциях, вскрылась другая доска, оторвалась стена, и там я увидела пролом — в общем, когда что-то меня задело.

Отвечая на один из вопросов в части её жизненного опыта, Липатова вспомнила свой первый класс и школьное задание описать весну. При этом учительница намекнула, что «можно писать о птичках, о ручейках: мол, птицы прилетели, побежали весёлые ручейки, травка начала зеленеть». Девочка Вера пришла домой и собралась написать именно так:  

— Но мама мне сказала: напиши по-другому, например, вот так: «“Кап-кап” — пропели сосульки». И всё, мама испортила меня на всю жизнь. Я никогда не беру чужие тексты. А если беру, то в кавычках или курсивом. Таков мой опыт. Вот в моей книге прозы есть некоторые намёки на то, какая у меня была удивительная семья.

— Мама стихов не писала? — это снова вопрос Милешкина.

— Она не писала стихов. Мама поступила в Свердловский политех, где встретила папу, и всю жизнь была примерным инженером. А когда вышла на пенсию, то стала собирать фольклор, вертеть кукол без единого стежка: есть способ делать кукол из тряпочек без прикосновения иглы. И стала выступать перед молодёжью, рассказывая об истоках русского национального характера. Мама говорит, что это я на неё повлияла. Когда у меня в вузе была фольклорная практика, я ходила и напевала эти народные песни и много рассказывала о народных обрядах.

— Можете сказать, что такое, с вашей точки зрения, русский национальный характер?

— У всех это понимание разное. Я скажу о своём. Необязательно со мной спорить, и я ни с кем не буду спорить. Как я понимаю, это боль, обида, красота, доброта, рубаха нараспашку, ненависть, злость, мстительность, а также очень красивые дети, юноши, девушки и бесподобная природа. Вот это моё понимание.

На мой уточняющий вопрос, всё ли это в одинаковых пропорциях, Липатова ответила, что «в разных, наверное».

Одну из слушательниц заинтересовало, что Липатовой запомнилось из этой её давней студенческой фольклорной практики. Поэтесса начала отвечать с того, что она обозначила как «минус», чтобы потом «залакировать его плюсом». Минус был в том, что, когда ей было 18 лет, на фольклорной практике её заставляли «записывать песни с матом», а её воспитание было совсем иным: в их семье мата никогда не звучало. Руководители практики говорили: русский язык богат и могуч, и поэтому практиканты должны знать «все его выражения». Однако Липатова «старалась записывать другие песни». К «плюсам» того периода она относит то, что впоследствии «подруги, которые выходили замуж, приглашали её вести свадьбы по народным обычаям: со стаскиванием скатерти со стола, чтобы всё упало и разбилось». Ей «нравилось вести свадьбы».

На взгляд Милешкина, темы обеих диссертаций и стихи Липатовой «находятся в разных областях», в связи с чем у него возник вопрос: ощущает ли она как ученый и как поэтесса «какие-то сближения» этих областей? Виновница сегодняшнего торжества ответила, что «в основе и первой, и второй диссертации лежит тема текстопорождения, то есть порождения текста, а стихи — это и есть порождение текста». В книгу Липатовой «Я пишу… значит, я существую. Психолингвистические основы текстопорождающей деятельности» включён ряд заданий, которые она давала студентам — «и многие студенты впосдедствии начали писать маленькие или большие формы». Липатова делает вывод: «включение текстопорождения в себе и в другом» — это очень связанные вещи.

На вопрос, следит ли Липатова за молодыми поэтами-минималистами и верлибристами и за их творчеством, поэтесса ответила, что «фестиваль верлибра всегда открывает какие-то новые имена, новых людей, новые тексты, новый взгляд на мир». Она не всегда запоминает имена молодых, но «всегда открыта к этому, ибо это очень интересно». Послушав молодёжь, ей тоже «хочется сесть и что-то другое написать».

Снова развернутый вопрос от Милешкина:

— У тебя есть стихи не только от имени мужчины, но от имени некоей выдуманной женщины. Может быть, её зовут Верочка Вербина — один из твоих псевдонимов. Это мне напомнило Вертинского, который в своё время выдумал свой образ, от имени которого выступал. И мы все поверили, что образ Вертинского — это и есть сам Вертинский. Предполагаю, что в жизни было не так. Как ты оцениваешь, насколько велика разница между тобой настоящей и тем автором, который продуцирует в мир стихи? Или разницы нет?

— Есть человек Вера Липатова. И есть какая-то конструкция в голове, которая заставляет писать. Нечто внутри этой Веры Липатовой пригвождает к стулу, даёт ручку и заставляет писать. Есть миллион образов… нет, миллион — это много. Есть несколько тысяч образов, которые роятся в голове и пытаются выскочить через ручку на бумагу.

— Эти образы действительно через ручку выскакивают или через клавиатуру компьютера или мобильника?

— Сначала через ручку. Если ждать, пока я дойду до компьютера или возьму телефон (а там ещё кто-то написал сообщение, которое отвлекает), то мысль можно потерять. Вот поэтому всё-таки через карандаш или ручку, чтобы хоть чем-то записать то, что пришло в голову. А потом уже можно дойти до компьютера и там оформить.

— То есть вы с собой всегда записную книжку носите? — уточнил я.

— Я пишу на салфетках, на обертках.

—  Есть у вас традиционные классические стихи? И были ли когда? — вопрос из зала.

— Были, но я их никогда никому не покажу, — тут Липатова заразительно рассмеялась.

На вопрос, когда произошёл «перелом» и переход от рифмованной силлаботоники к верлибру (в период ли знакомства «с Ахметьевым и компанией»?), Липатова ответила, что и то, и другое «писалось параллельно». Сейчас она в рифму не пишет, совмещать не может, поскольку, по её мнению, верлибры — это совсем другая стихия, в которую нужно полностью погрузиться.  Хотя, делает поправку поэтесса, есть авторы, которые могут писать и в рифму, и свободным стихом: например, Владимир Микушевич или Игорь Бордонов.

Милешкин назвал это «интересным феноменом» и о себе заметил, что тоже не пишет в рифму, поэтому если бы ему задали такой вопрос, ответил бы ровно так же, как Липатова. По мнению хозяина «Бегемота…», людей, у кого хорошо получается писать и так и сяк, немало, и он относится к ним с большим уважением. Сделав оговорку о ненаучном тезисе, Милешкин думает, что разными способами организации стихотворения управляют разные полушария мозга.

— Да, это какой-то другой мир. То есть они могут переключаться туда. А я просто не хочу даже туда переключаться, — интонацией усилила свою мысль Липатова.

Вопрос из зала:

— Сейчас творческим людям модно читать книгу Джулии Кэмерон «Путь художника». Она пишет: утром проснулся — за бумагу — и пиши. Вы читали эту книгу?

— Это моя настольная книга.

Тут мне подумалось старой проверенной Олешинской фразой (и названием его книги), заученной ещё в моё советское филологическое время: «Ни дня без строчки».

 

***

 

Вопрос Милешкина:

— Уже много десятилетий среди молодых поэтов становится чуть ли не основным трендом писать стихи, которые нужно разгадывать, или они вообще не поддаются рациональной дешифровке: густота, поток сознания и всё, что угодно. У тебя стихи прозрачные. В них иногда есть парадокс, но этот парадокс интеллектуально можно раскусить, и в этом фишка. Не было ли у тебя соблазна или попытки иногда писать что-то такое суггестивно непонятное?

— У нас с поэтессой Валерией Исмиевой был такой опыт. Она предложила мне сделать из моих и её стихов мини-пьесу и показать её в подвале номер один. И мы это сделали. Мнения у людей были очень разные. Усложнённый язык и усложнённые метафоры — это ведь поиск своих людей. То есть тот, кто понял — это мой человек. В аудитории из ста может быть всего один, кто понял. Поэтому [для определенной группы творческих людей] это такой способ общения с миром.

…В какой-то момент поэтесса неожиданно поставила точку:

— Может быть, давайте перейдём к чаю?

И пили чай с бутербродами и печеньем.