Литературная критика

 

В Культурном центре имени А. П. Чехова в рамках клуба «Классики XXI века» состоялся авторский вечер поэтессы, прозаика и переводчика Галины Климовой и презентация её книги прозы «Сирота на морозе», вышедшей в издательстве ОГИ. В сборник вошли одноименный роман, повесть о любви и несколько рассказов, связанных общей темой — «семейный портрет на фоне эпохи, человеческие отношения во всей непредсказуемости современного бытия».

 

 

Поэт и издатель презентуемой книги Максим Амелин продемонстрировал обложку, на которой «девочка смотрит сквозь замороженное окно, прямо как [за окном] сейчас: то ли книга притянула мороз и снег, то ли всё, наоборот, предвиделось заранее».

— Девочка мордашкой похожа на меня, на мои детские фотографии, откликнулась Климова.

—  Картинку делала поэтесса Аня Маркова, —  продолжил Амелин: —  Я обещал ей подарить книжку.

—  Думаю, она придёт за ней, —  улыбнулась Климова.

 

 Максим Амелин и Галина Климова

 (Здесь и далее фото Владимира Буева)

 

Это вторая книга писательницы, вышедшая в издательстве ОГИ, и, по словам Амелина, «она концептуальная, связанная со взрослением: там везде кто-то так или иначе в какую-то сторону взрослеет». Издатель считает, что «Галина описывает уже несуществующий мир», который лично он ещё помнит, «поскольку коснулся его в детстве» лет 40 назад. У Амелина примерно такие же ощущения от детства, как их описывает Климова. А вот для современного человека — «это уже фэнтези или какой-то “запредел”». Быт, который их раньше окружал, передан яркими «яркими красками и штрихами». Хотя разница в возрасте между Климовой и Амелиным «большущая», выступающий «всё помнит прекрасно: сейчас этого уже нет, это всё ушло — никакие дети ни во что, ни в каких врачих не играют». Прошлое Амелин, слегка повторяясь, назвал «какой-то Атлантидой», «утонувшим континентом». По его мнению, через тысячу лет «только по этим рассказам можно будет восстанавливать, что происходило в XX веке и как люди жили», правда, «с женским взглядом на вещи».

По мнению Амелина, «проза — это не сюжетостроение, потому что все сюжеты известны и описаны Проппом». Выступающий пошутил, что «не в сюжетах дело»: один на сюжет «колобка» написал «Одиссею», другой «Улисса», третий «Мёртвые души» — «сюжет и сюжет, не в сюжетах дело, а именно в ощущении какого-то непонятного изменённого пространства». С одной стороны, «оно вроде бы и абсолютно реалистическое», а с другой, «это абсолютный нереализм, какой-то ирреализм, потому что воспоминание о мире, которого уже никогда не будет, но может быть какой-то не такой». Обращаясь к Климовой, Амелин резюмировал, что она прошлый мир «схватила и пришпилила». Не сфотографировала, а «именно описала и написала». 

Комментируя выступление издателя, директор центра Елена Пахомова, отметила, что «надеется на те времена, когда «когда девочки ещё будут играть» в куклы, потому что «это всё-таки может вернуться».

 

 Елена Пахомова и Галина Климова

 

***

Слово взяла первый заместитель главного редактора, заведующая отделом критики журнала «Дружба народов», переводчик прозы с белорусского и (главное!) редактор презентуемой книги Наталья Игрунова. Галина Климова попутно заметила, что Игрунова «была очень мощным и жёстким редактором», который «много чего нарыла и накопала» в рукописи перед тем, как её печатать в «Дружбе народов». Климовой даже пришлось «шесть-семь раз по выведенному по бумаге редактировать, убирать, сопоставлять, корректировать».

 

Наталья Игрунова Елена Пахомова и Галина Климова

 

Игрунова продолжила речь тем, что, по её словам, «поступила, наверное, очень самоуверенно». Она была убеждена, что «хорошо помнит роман “Сирота на морозе”, давший название всей книге, но оказалось, что это не так». Когда она снова «начала перечитывать, то оказалось, что каких-то вещей не заметила, а они очень важны и красивы». Уточнив, читал ли кто из сидящих в зале роман, и получив ответ, что немногие, Игрунова решила коротко о нём рассказать (несмотря на возражение Климовой: дескать, «а, может, и не стоит?»).

— Потом читать не будут! — тоже возражая Игруновой, крикнул Амелин (но тут поэт Алексей Алёхин поддержал выступающую, заметив, что не в сюжете дело: мол, пусть рассказывает).

 

Наталья Игрунова

 

— Это неправда, что не будут читать! — не согласилась с противниками, в том числе промолчавшими, Игрунова и начала свой пересказ: — Главную героиню романа зовут Ангелина Чудина. Сначала она маленькая шестилетняя или семилетняя девочка. Потом, когда она заканчивает школу, её замечательные родители (благополучная семья) открывают ей тайну. Оказывается, что она приёмная дочка. И не просто приёмная. Родилась она в сорок первом году во время войны. Взяли её из детского дома. И её настоящие родители — немцы-антифашисты, приехавшие в Москву спасаться от Гитлера. [Кровные] родители девочки в результате попали в лагеря, а она — в детский дом. В какой-то момент, когда героиня уже взрослая и ей около двадцати лет, её находит мать-немка и присылает письмо с приглашением посетить Германию. Ангелина приезжает в Берлин, встречается [с родной матерью] и встаёт перед выбором: кого считать настоящей мамой? Есть тяга к маме-немке, желание продолжить эти отношения и в то же время страх. Ангелина уезжает и через месяц получает письмо от подруги этой немецкой мамы, что та умерла. Дальше эта линия романа обрывается. Героиня знакомится со смотрительницей минералогического музея. Возникают долгие отношения, я не буду их описывать, просто дам канву. Смотрительница приглашает Ангелину к себе домой. И потом главная героиня выходит замуж за её сына. Дальше уже жизнь в семье, рождение дочери, судьба мужа, девяностые годы, которые каточком проходят по семье и по ней, и особенно по мужу. Потом муж умирает. Остальных деталей рассказывать не буду.

— Но роман на этом не кончается, — на всякий случай включается автор книги: — И жизнь Ангелины на этом не заканчивается. Начинается новый зигзаг.

— Там внутри еще много-много зигзагов, — соглашается с автором и даже дополняет его Игрунова, замечая, что вообще-то начать своё выступление она «хотела с двух цитат», которые у Климовой прозвучали «в двух разных интервью». И эти обе цитаты, по словам Игруновой, о самой Климовой: «Осознание семьи и родовых корней приходит с возрастом или с какими-то потрясениями» и «После потери очень близких людей — бабушки, папы и мужа, этих трех китов, державших меня, — после пережитой клинической смерти, я вдруг опять остро почувствовала неизбывное сиротство, бесприютность, обветренность… и уже могла без запинки ответить на вопрос: кто здесь крайний? Вот тогда и начали появляться первые попытки прозы, которая завораживала меня необъезженной, безоглядной — после стихов — свободой. Многие начинали и начинают — классика! — с воспоминаний о детстве и отрочестве, о семье и доме. Вроде бы банально. Но эти банальности — корневые.»

По мнению, Игруновой, «прозаические тексты Гали однокоренные в том смысле, что они из одного корня, и этот корень — семья и род в пространстве истории». Тексты Климовой «где-то больше автобиографические, где-то фактически документальные —автофикшен с большим пластом документальности».  Про автобиографичность Климова тут же уточнила, что речь скорее о прежних текстах. Игрунова согласилась, что её меньше в романе «Сирота на морозе», но «корень всё равно тот же, и какие-то детальки, кто знает Галю, там всё равно угадываются: и красное платье, и серая шубка с красной сумкой, и пёс по имени Лукас». Важно, по мнению Игруновой то, что «тема остаётся той же».

Один из рецензентов «этой вещи ещё до её публикации в журнале, Вера Калмыкова, писала, что в первом приближении Галина Климова — это поэт», поэтому заметно «с первого взгляда, что это проза именно поэта, когда автор учитывает каждый слог, каждый звук». По словам Игруновой, «тут срабатывает уже какой-то стереотип: если поэт начал писать прозу, то значит это проза поэта» (вообще и публично, и потом в кулуарах все отмечали именно поэтическое начало в прозаической книге Климовой: возможно, кто-то даже по инерции или чтобы сделать виновнице торжества приятное).

—  Но у Гали как раз нет такого довлеющего над всем усилия учесть каждый слог и каждый звук… —  продолжает Игрунова.

—  Ярлык-то легко приклеить, —  шутит автор презентуемой книги, согласно покачав головой, когда произносились слова «про каждый слог и звук». 

—  … У Гали самодостаточная проза, где всегда есть интересный сюжет, где есть живые герои, где есть серьёзные проблемы. Рифмы есть, но они не поэтические, а скорее смысловые. И, когда читаешь, в первую очередь цепляет именно смысл, красота образа, неожиданность взгляда.

По словам Игруновой, в романе есть особая линия — это отношения с церковью, «начиная от каких-то первых шагов вступления туда и знакомства маленькой девочки с церковью, которую приводит туда бабушка, и до того момента, когда уже взрослая Ангелина приходит в студию и начинает писать иконы». Это путь героини «к вере и к Богу».

Какие-то цитаты выступающая «выписала для себя». Вот «маленькая девочка в церкви»: «Казанскую Богородицу со строгими тёмными глазами звали Мария. Тёть Маруся? Тёть Маша?». О свечах: «Горят, как горюют. И если обожгут, то не больно».  Или вот смотрительница музея говорит своему сыну: «Научись, сынок, верить молчанию». Или вот «простая и греющая фраза»: «Каждый весенний день возрастал по обыкновению и светом, и теплом». Зачитав выписанное, Игрунова оценила: «Не поэзия, но образы, и причём очень красивые образы и очень тёплые». Игрунова сослалась на слова Климовой, что «жизнь сильнее литературы». Это, по мнению выступающей, можно отнести и к книгам Климовой, где «самые яркие страницы и абзацы наполнены потоком жизни, её болью, её радостью, её воздухом».

Игрунова зачитала ещё пару цитат:

• «Геля родила слабенькую девочку с дефицитом веса и чувствовала себя виноватой — молоко не прибывало, и она совсем растерялась, когда Женя передал в роддом вместе с яблоками записку: домой не рвись, попроси, чтоб оставили ещё дней на десять, всю следующую неделю я на ответственной международной конференции, готовлю доклад, и забрать вас из роддома нет ни времени, ни физической возможности»
• «У Микрюковых гужевались бывшие фронтовики. Все с жёнами. Все чем-то похожи. Мужики со стрижками бокс-полубокс, в трофейных пиджаках или гимнастёрках со споротыми погонами, в галифе. Жёны в блузочках на мелких пуговках, а кто-то в “комбинированном” платьице, собственноручно перешитом из двух старых. На столе бутыль самогона, настоянного на жимолости, картошка с солёными огурчиками-грибочками-капусткой, сало. Чаще всего резались в петуха, иногда для разнообразия раскладывали лото, перемешивая в мешочке бочонки с красными цифрами, выкрикивали: барабанные палочки, стульчики, жидики, утята, дюжина, туда-сюда… Играли на деньги».

По словам Игруновой, «это мир, насыщенный подробностями жизни: та самая жизнь, которая сильнее литературы, всё время прорывается и всё время захлёстывает».

— «Не задушишь, не убьёшь» [как песню], — улыбаясь, прокомментировала Климова ошанинскими словами из «Гимна демократической молодёжи мира».

Игрунова обратилась ещё к одной «очень хорошей, подробной и в принципе доброжелательной» рецензии Владислава Толстова на роман виновницы сегодняшнего торжества («не ТолстоГО, а ТолстоВА», подчеркнула Игрунова голосом). У рецензии такая концовка: «Скучная маленькая жизнь [это жизнь Ангелины], которая открывала такие возможности, такие просторы, такие перспективы. И ничего не случилось. Ни любви, ни истории, ни единой попытки сделать свою маленькую жизнь хотя бы чуть-чуть больше, значительнее, масштабней. Выйти за пределы, совершить поступок, бросить дерзновенный вызов привычной жизни. Увы. Люди проживают маленькую жизнь не потому, что неспособны превратить ее в талантливую, яркую, насыщенную. Просто не хотят. И в этом весь ужас». Когда Игрунова читала эти строки, для неё «это было потрясением, потому что роман вообще не про это». Как можно было прочитать книгу и прийти к такому выводу, ей непонятно: «наверное, это мужской взгляд, который во всём ищет рациональность». На взгляд самой Игруновой, в романе «важно другое»: то, что «сироты на морозе — все и каждый — ощущают собственное сиротство (кто-то с пелёнок, как Геля, а кто-то, когда умирает мать, как у её будущего мужа), это идёт лейтмотивом».

— Вселенское сиротство — поясняет Климова, рисуя двумя руками в воздухе круг (но, может быть, и шар).

— Сироты и родители Гели: и русские, и немецкая мать, потому что их страх потерять дочь — это тоже своего рода страх сиротства, — продолжает мысль Игрунова и цитирует: — «Все сироты как из одной семьи, которой нет», говорит в конце Геля. И ещё один герой говорит: «Какое-то общежитие сирот».

Игрунова обратила внимание на «ещё один потрясающий образ и, может быть, как раз смысловой для всей этой вещи»: это «осиротевшая любовь» после смерти мужа героини.

— То есть книга об избывании и неизбытности сиротства, о поисках родства, о поисках себя, об ожидании утешения и об обретении веры. Неслучайно в конце героиня в метро как бы слышит об этом четверостишие. Это стихи самой Гали [Климовой].

Климова с чувством обняла и поцеловала Игрунову в щёку.

 

***

Ведущая вечера Елена Пахомова честно призналась, что книгу ещё не читала и поинтересовалась, в какой временной период было написано то, что собрано под одной обложкой (роман, повесть, рассказы)? Климова ответила, что в разный: «Сирота на морозе» написана в 2023 году, а «остальные вещи десять лет тому назад».

 

 Елена Пахомова

 

Перед чтением фрагмента своего романа автор пояснила, что речь там идёт «об экскурсоводе геологического музея: о Софье Сергеевне, будущей свекрови Ангелины и матери Жени, отец которого погиб во время репрессий» (заодно выступающая пояснила, что сам Женя посвятил свою жизнь «идее социализма и коммунизма» и «решил доказывать, что его отец был истинным коммунистом»). Вот начало зачитанной сцены «между матерью Софьей Сергеевной и её сыном Женей»:

«Суровая нить Сониной жизни оборвалась внезапно. Накануне она встретила Женю не в облезлом байковом халате и в растерзанных тапках, а в «лодочках» и красном клетчатом пончо, которое раньше надевала на выход. Подставив для поцелуя бледную впалую щёку, заговорщицки прошептала:

— Садись за стол, сынка! У меня для тебя сюрпризец! — Она ударила в ладоши — почти на всех пальцах перстни. — Угадаешь или нет? Натурально духовная пища. — И залилась колким то ли клёкотом, то ли хохотом. — Тебя ждала. Когда одна, в горло ничего не лезет.

Над открытой эмалированной кастрюлькой гуляли хвосты пахучего бульона, приправленного лаврушкой и душистым перцем…»

 

***

— Я эту книгу не читал, но я скажу, — этими самоирочными словами поэт, эссеист, критик и главред легендарного (но почившего в бозе) журнала «Арион» Алексей Алёхин сопроводил своё движение на сцену. (заметим, что Климова в «Арионе» публиковалась).

 

Елена Пахомова Алексей Алёхин и Галина Климова. 

 

По словам Пахомовой, «раз Галя там печаталась, тогда [Алёхину] есть что сказать».

Алёхин стал листать презентуемую книгу, пояснив, что «смотрит её состав».

— Самое время посмотреть, — пошутила автор «Сироты на морозе».

— Этот роман я не читал, а другие вещи читал, поэтому я скажу, — повторившись и самодополнившись, то ли оправдался, то ли обосновал необходимость своего выступления Алёхин. И тут же оказалось, что «наиболее важные мысли», которые выступающий хотел сказать, «были уже сказаны Максимом Амелиным». Видимо, поэтому последовали менее важные, но этого Алёхин не уточнял.

По его словам, он «по-разному воспринимает любое творчество». Для него «главным в прозе Гали Климовой всё равно является её поэтическое начало». Инструмент поэта — «это пойманная картинка, тактильно запечатлённый образ внутренних мыслей и чувств». Кстати, и наоборот: в стихах Климовой, которые он «читал и какие-то печатал, наиболее интересны те, в которых проглядывает прозаическое начало». Алехин видит там «некую историю, поэтически разрешаемую».

В прозе Климовой выступающему важны также те моменты, где «возникает память», поскольку он любит «автобиографические вещи». Не полностью автобиографические, а «в значительной степени» таковые. Последующие поколения должны это помнить.  Даже когда литература в загоне, у неё огромная роль.  Начиная с середины XIX и включая первую половину XX века, русская проза запечатлевала сегодняшний день и осмысляла будущее. Сегодня, когда мир сознательно вступил в полосу безвременья, важная роль литературы — сохранить память. И это, торжественно заявил выступающий, есть в текстах Климовой.

Что касается тиража, то Алёхин напомнил, что «книгоиздание и книгопродажи были даже в Древнем Риме». Продавался даже «Сатирикон» Петрония. Поскольку это было до Гутенберга, то книги продавались в рукописном виде тиражом в «один-два-три экземпляра», и «легко вообразить, сколько такая книжка стоила — как небольшая вилла». Дело не в тираже, заключил Алёхин.

 

Алексей Алёхин и Галина Климова

 

***

 

Леонид Бахнов и Галина Климова

 

У прозаика, филолога и критика Леонида Бахнова, по его словам, «задача оказалась сильно специфической»: он будет читать написанное не им. Он «много лет и даже десятилетий читал написанное другими и даже правил иногда». Сейчас Бахнову приходится входить в привычную и уже почти не привычную роль». Автор зачитанного текста — писательница Ирина Муравьёва, которую Бахнов знает «немножко меньше лет, чем Марину Москвину, и меньше, чем Наталью Игрунову, но чуточку больше, чем Алёхина». Муравьева живёт в Америке, но «из американского далека она всё-таки что-то видит и в нашей нынешней жизни, поскольку пишет в том числе и о ней». Бахнов зачитал отзыв Муравьёвой, в котором была отмечена «выпуклость и яркость» прозы Климовой, а также то, что каждый текст автора «с самого начала берёт высокую, напряжённую ноту, становясь немного поэзией и затаившимся стихотворением, которое боится себя обнаружить». Самый маленький рассказ «Врачиха» книги Муравьёва отнесла «к шедеврам и поэтического, и прозаического толка» (привожу начало): «Бедная послевоенная советская жизнь. Дети, принадлежащие сами себе, взрослым не до них. Время рвёт жизнь зубами, а дети — свидетели этому. Но они не догадываются, что живут в сумерках страха и тревоги…» (в этом месте Бахнов отметил метафору Муравьевой: «Вот, пожалуйста, метафора такая: “в сумерках страха и тревоги”). В отзыве обильно цитировался упомянутый рассказ «Врачиха».

Вот ещё от отзыва Муравьёвой: «В этих рассказах Климова стремится к слиянию с реальной жизнью людей. Она не учит, не рассуждает, не обобщает и даже не резонёрствует. Она непосредственно погружает читающего в гущу того, что происходит здесь и сейчас. Её позиция кажется мне кристально честной: не дотрагивайся до того, что не отражает состояние твоей собственной души. Климова наполняет конкретный сюжет не только плотной действительность. Она внедряет его в непрерывное общее существование всех: старых и молодых, больных и здоровых, детей и стариков. Даже смерть её, как пишет Климова, не страшна. Она трогательна и даже по-своему простодушна. Никто не уходит из жизни до срока, никто не приходит сюда незваными по случайности. За свою бытность поэтом Климова, кажется, научилась вступать со смертью в отношения отчаянного репортёра, которому важно посмотреть событие у самого его истока. И также, с минуты истока я пытаюсь найти определение прозы Климовой и нахожу его — настоящее».

 

Леонид Бахнов Галина Климова и Елена Пахомова

 

По словам Бахнова, он «читал многие прежние вещи Галины и по службе, и просто так». И даже «что-то пытался редактировать, но не так скрупулёзно, как Наташа [Игрунова] это делает». Выступающий продолжил: когда Муравьева пишет про то, что Климова «пытается быть репортёром смерти и хочет дойти до какого-то истока», то это действительно чувствуется «и по рассказам, и вообще по прозе Гали». Талант Климовой Бахнов назвал «специфическим», который «чувствуется во многих-многих её вещах».

Вспомнив месседжи предыдущих выступлений, где проза Климовой сравнивалась с поэзией, Бахнов процитировал слова «ныне забываемого» поэта Владимира Соколова «Поэзия — вершина прозы, пар, отлетающий от уст». После чего сделал вывод: «поэзия — всюду». Проза и поэзия — это «всё вместе взятое, и одно от другого, если говорить с точки зрения жизни и вечности, не сильно-то отличается, одно продолжает другое». Если быть репортёром, то репортер жизни или смерти — это тоже одно и то же. Как репортер Климова «тоже прекрасно справляется».

 

***

Елена Пахомова когда-то давно познакомилась с Климовой как с поэтом. По её словам со ссылкой на «одного из наших современников, нет случаев, «чтобы известный прозаик вдруг стал поэтом, а вот когда поэт становится прозаиком — это достаточно часто частое явление». Поэтому Пахомова согласна с мыслью Бахнова, что «поэзия изначально во всём и начало всего».

Режиссёр, сценарист и писатель Максим Гуреев признался, что в последний раз вслух он читал в 1989 или 1990 году на семинаре у Андрея Битова, причем читал свой собственный текст.  Поэтому сейчас Гуреев «испытывает некий дискомфорт». Однако «после выступления Лёни [Бахнова]» он понял, что у него даже неплохо получится, хотя Гуреева и беспокоит собственная дикция.

 

Елена Пахомова и Максим Гуреев

 

Выступающий объявил, что прочтёт рассказ Климовой (из аудитории послышались шутки: «не пугай людей», «может, не надо?», «двести пятьдесят страниц»).

— Рассказ маленький… Но хорошо, не буду, — пожал плечами Гуреев.

— Читайте и никого не слушайте! — другое, уже серьёзное, мнение из зала.

— Как человек, имеющий некоторое отношение к кинопроизводству, скажу, что в текстах важно вещество, — продолжил Гуреев: — Да, вещество! Сюжет и какие-то диалоги, наверное, тоже должны быть. Но достаточно таких, за которыми это вещество можно обнаружить.

Гуреев заострил свою мысль: по его мнению, в подавляющем большинстве нынешних текстов «вещества» вообще нет.

Выступающий прочёл «отрывок касательно этого вещества» из рассказа Климовой «Круговорот детей в природе». По словам Гуреева, в отличие от тех откликов Муравьевой, которые читал Леонид Бахнов, тут нет упоминаний о жутких картинах: «Старики чудные. Чем старее, тем чаще вспоминают детство.  Взахлёб, наперебой. Какими-то каркающими голосами, междометиями, жестами, гримасами. А дети? Тоже чудненькие, как называла их бабушка.  Играют и играют в маму-папу, в дочки-матери, в больницу, в магазин, в школу. Репетируют взрослую жизнь. Галдят, верещат, ругаются, дерутся, рыдают. Торопят время, чтобы скорее вырасти, повзрослеть. Зачем? Чтобы через много лет, впадая в детство, рассказывать своим внукам: когда я был маленьким…Редко, кто не хочет взрослеть, может, подсознательно предчувствуя ушибы, тупики, опасные повороты, крутые виражи или вовсе не преодолимые преграды, трагические утраты. Или от страха собственной метаморфозы — как измены самому себе. Детство проходит, как болезнь, когда ты знал и остро ощущал, что тебя любят, берегут, жалеют, лелеют, выхаживают. Рецидивов детства не бывает. Совсем иное, хотя в чем-то узнаваемое, а в целом ничуть не похожее детство придет к нашим детям и детям наших детей — такой вот круговорот детей в природе…»

 

***

Сценаристка, журналист, теле- и радиоведущая Марина Москвина на сцену вышла с большим пакетом и уложила его на крышку рояля.

 

Марина Москвина

 

Артистично жестикулируя, начала она со ссылки «на предыдущего оратора»: дескать, «все мысли, которые накопились, уже высказали другие ораторы». «Сироту на морозе», как и многие другие, Москвина «ещё не читала», но зато читала роман Климовой «Сочинительница птиц». Москвиной так и хочется сказать, что прочитанный ею роман «сильнее, чем любовь», но скажет иначе: «это сильнее, чем литература». В «Сочинительнице…», по мнению Москвиной, «Галя превзошла наше литературное ремесло, в котором мы пытаемся изобразить каких-то разных людей, столкнуть силы добра и зла». Когда «вдруг возникает Галя, она освещает своим лучом всех её друзей, всех её поклонников, своё генеалогическое древо, которое очень сложно осветить, потому что корнями оно уходит во Вселенную, пронзая корнями земной шар». По словам Москвиной, «наше будущее, прошлое и настоящее, как в точке Алеф, соединяется в Гале», которая «устраивает путеводитель по своему семейному альбому»:

— Альбом фотографий, диссертации, сервизы — вот то, что нам остаётся от наших родителей. И мы не знаем, что с этим делать, потому что каждая эта вещичка спрашивает: «Где царь мой? Где мой хозяин? Куда ты меня сейчас отнесёшь? Что ты со мной сделаешь?» Это безумно грустно и пронзительно. И Галя идёт на это. В поиске своих корней, семейных и родственных связей, она производит потрясающее путешествие. На этом пути она с писательской делегацией приезжает в Харбин. Все читали, что как-то она узнаёт, что там на кладбище в Харбине похоронен её двоюродный дед Кантор. Ранним утром Галя вдвоём с Риммой Казаковой идут на это кладбище, где они ищут Кантора. Я представляю, как в 5 утра в тумане Галя идёт по харбинскому кладбищу, и сама вспоминаю, как совершеннейшим чудом попала в Лондон, где похоронена моя бабушка. Они ехали с дедом, который был послан в Америку (это описано в моём романе «Крио»), через Германию, Францию и должны были из Лондона с двумя маленькими детьми пересечь Атлантику на корабле. И моя бабушка заболевает и умирает. Они оставили бабушку в Лондоне и поплыли в Америку. Никто никогда не был на её могиле. Дед говорил, что могила бабушки находится где-то между Марксом и Спенсером.

По словам Москвиной, её, «как крестьянского мальчика», взяли в Лондон, чтобы она осуществляла связь её «неадекватного друга» с издателями (шутит). С этим другом она обошла всё Хайгейтское кладбище. Однако Москвиной повезло меньше, чем Климовой: могилу бабушки выступающая не нашла:

— Я ходила по всему этому кладбищу. Я понимала, что она где-то здесь. Я понимала, что я иду по земле, по которой когда-то в последний путь провожали мою бабушку Марию.

Москвина не уставала проводить параллели, снова вспомнив эпизод из книги Климовой в момент прихода той к могиле своего двоюродного дедушки: «какой-то случайный американский человек прочитал кадиш над его могильной плитой, стояла и ревела Галя, рядом с ней плакала Римма Казакова, составившая ей компанию» (подобно неадекватному другу Москвиной в Хайгейте) По словам Москвиной, «это было настолько пронзительно и настолько родным» для неё, что она подумала: «Господи ты Боже мой, ну какие же у нас невероятные родственные связи».

По словам Москвиной, «тут много говорят о том, что Галя — поэт, но она прежде всего географ и биолог». Климова всё время ведёт речь о птицах, потому что «всё это знает досконально». В каком бы ракурсе Климова ни рассказывала о птицах, «они у неё летучие, как она сама». Виновница сегодняшнего торжества — «путешественник, а значит, человек любящий эту землю бесконечно». То, что Климова закончила Литературный институт, продолжает Москвина, это развитие таланта автора «Сироты на морозе» («талант повёл её дальше»).

Москвина прочитала «замечательное стихотворение» Климовой, которое та «посвятила своей мамочке Анне Романовне Златкиной».

 

К стихотворению полагалась «иллюстрация». Москвина, взяв с рояля пакет, развязала ленточку на упаковке и принялась медленно его разворачивать (содержимое лишь отчасти можно назвать роялем в кустах, поскольку пакет был вынесен на сцену публично, и его все видели до того, как зазвучала её речь).

—  Усидеть невозможно, —  прокомментировала Климова, поднимаясь со стула и устремляя взгляд туда, где вот-вот из-под упаковки должно было появиться чудо.

—  Галька, вставай, вставай! Вставай, дорогая Галя! — широко улыбалась Москвина: —  Я думала, во что бы красивое завернуть. Будучи в Африке, я зачем-то купила этот отрез. Он невероятно синего цвета. Это ты будешь носить, тебе к твоему пиджаку подойдёт и будет очень хорошо…

 

Галина Климова Елена Пахомова и Марина Москвина

 

Появился ярко голубой «отрез» в качестве «шарфа» или «накидки» на упомянутый пиджак —  в эту «оболочку» было завернуто содержимое пакета, но самого содержимого («ядра») видно пока не было.

Всё тайное становится явным.

Галина Климова Елена Пахомова и Марина Москвина

 

— Дальше разворачиваем и видим... Это иллюстрация, Галя! Я испекла тебе пирог с капустой!

Бурные продолжительные аплодисменты.

— Может быть, мы его разрежем и причастимся, потому что, к сожалению, фуршета не будет, всё запрещено, — шутит Климова.

— Может быть, мы его разрежем и причастимся, потому что, к сожалению, фуршета не будет, всё запрещено.

— Но зато будет музыка в исполнении Ирины Ракиной на стихи Галины, — уточняет Пахомова (и это уже не шутка!).

— Ой, только уберите пирог, а то я слюной захлебнусь, — шутит Ракина.

 

***

 

Бард Ирина Ракина с гитарой в руках представила своего спутника, «замечательного гитариста Евгения Зайцева», с которым они «иногда вместе в разных местах выступают».

 

Галина Климова и барды.

 

Перед выступлением гитаристов Климова сказала «несколько слов»:

— Мы с Ирой знакомы уже почти 30 лет: с тех самых времён, когда я составляла антологию женской поэзии «Московская Муза». И с тех самых пор, когда мы гастролировали по Болгарии: у нас была такая чудная женская компания…

Климова вспомнила, как однажды в Болгарии Ракина «совершила героический поступок»: их «поселили на какую-то ЦКовскую виллу под Варной»; и когда все спали и начался пожар, то «Ракина всех спасла».

— Я пошла погулять по парку, — не удержавшись, включилась спасительница (или спасательница): — В парке был светлячок. Я на нём задержалась, поэтому застала возгорание дома. Бегу и кричу: «Девчонки, просыпайтесь, у нас пожар». А они мне: «Вечно у тебя то шляпа в море улетит, то сумку в такси оставишь, ну тебя, мы устали, хотим спать». Но потом они всё-таки поняли, в чем дело. Приехала пожарная команда и говорит: «Русские тушилки уже всё сделали». По-моему, тушилками нас назвали…

Климова попутно вспомнила, как кто-то во время пожара легко перемахнул «через трехметровый забор, который был заперт с другой стороны, и побежал на шоссе, где была жизнь», чтобы позвать на помощь (вилла находилась «в каком-то лесу»):

— На вилле было много еды, вина. Всего остального тоже было полно. Мы реально горели. Но поездка была замечательной, — продолжила тезисами вспоминать Климова: — И пока мы по Болгарии ездили, Ира писала песни то на стихи Ермаковой, то на стихи Васильковой...

— Нет, — не согласилась Ракина: — Я там, в основном, не писала, а пела…

Наконец, настроившись, гитаристка и певица на всякий случай пояснила:

— Дело всё в том, что неделю назад я ушиблась головой. Если я буду заикаться, простите…

Зазвучали две гитары. Ракина исполнила песню «Шансон» (разумеется, на стихи Климовой). Правда, начав петь, слова таки забыла, запнулась, поэтому пришлось обратиться к «шпаргалке»:

***

 Галина Климова

 

Потом Климова читала свои новые стихи. Полностью процитирую стихотворение, которое виновница торжества посвятила своему сыну:

Климова вспомнила, что, когда она пришла работать в «Дружбу народов», ей стали рассказывать, кто здесь работал до неё. Много рассказов было о Ярославе Смелякове: «всё было овеяно пиитетом перед ним и данью его памяти». Ей «показывали даже руины стола, за которым сидел и писал Смеляков». Поэтому стихотворение, посвящённое автору «Хорошей девочки Лиды» и «Если я заболею», не могло не появиться: «По Смелякову не одна слеза пролита. / С похмелья спал пристрелянный наган.  / И водка кончилась — не море-океан. // — Где ж ты, хорошая девочка Лида? / — И эта фифа, / Любка Фейгельман?..»

Когда в последний раз Климова была в Израиле (а было это ещё до пандемии ковида), она посетила монастырь Святого Креста в Иерусалиме: «это знаменитейшее место рядом с Кнессетом», куда ей «давно хотелось попасть». По преданию, монастырь построен там, где праведник Лот посадил три посоха, оставленных ангелами Аврааму, и из этих посохов выросло тройное дерево — кедр, сосна и кипарис. Из этого дерева был сделан Крест, на котором распяли Иисуса Христа. По словам Климовой, «одно время монастырь Святого Креста был грузинским, там похоронен Шота Руставели, и там же сохранилась единственная маленькая фресочка-портрет Руставели». Еще выступающая узнала «замечательную историю о царице Тамаре: по каким-то якобы документам Ватикана, возможно, Тамара похоронена в этом же монастыре». По словам Климовой, дыма без огня не бывает (тут она попросила прощения «за пошлость»). Писательницу «всё это не могло не задеть», и она сочинила цикл из трёх стихотворений, которые называются «Фрески монастыря Святого Креста в Иерусалиме». Вот один из прочитанных поэтессой фрагментов цикла (с таким эпиграфом из Владимира Маяковского: «я помню: / я вёл / Руставели Шотой / с царицей / с Тамарою / шашни…»):

 

P.s. Жаль, что уже, как говорят, в скором будущем «Дружба народов» по меньшей мере в бумажном виде выходить прекратит. Селяви — многие серьезные литературные журналы из-за финансовых трудностей в новые времена почили в бозе. Впрочем, не будем говорить гоп, пока прыжка не состоялось.