Комментарий | 0

К 25-летию смерти Иосифа Бродского

 

Иосиф Бродский (24 мая 1940 – 28 января 1996)

 

 

В горах, со смирением

Саксонский лес – беловато-голубой, склоны гор, и ощущение: Ты -- никто, и я -- никто. Вместе мы -- почти пейзаж. - отдаёт одновременно смирением и трезвостью…

 Ибо величие гор таково (Склонность гор к подножью дать/ может кровли городка.), что человеку нечего противопоставить.

 Жизнь заводила Бродского в самые разные свои области, в том числе и в Саксонию, к подножьям гор, чья визуальная сторона диктует стихи, заставляя осмысливать глубину реальности, искать сущность изнанки, подоплёки  всего.

Мысль Бродского всегда работала неожиданно, приводя к странным выводам, тем паче – сравнениям, чья алогичность, когда не абсурдность заставляли смотреть на реальность по-новому:

 
В туче прячась, бродит Бог,
ноготь месяца грызя.
Как пейзажу с места вбок,
нам с ума сойти нельзя.

 

Нельзя сойти с ума, осознав себя никем; нельзя съехать вбок пейзажу, так вписанному в реальность, что он вполне может исключить наблюдающего – не говоря: пишущего – человека…

 Нельзя оставаться никем, но именно таковыми все, или практически все и являются, ибо:

 
Нам цена -- базарный грош!
Козырная двойка треф!
Я умру, и ты умрешь.
В нас течет одна пся крев.

 

И смерть, недоступная и неизвестная горам, входит в персонажей стихотворения изначально, точно определяя своей тенью их наличие.

Как можно определить, что мы живы?

Только осознав, что ещё не умерли.

Как можно сопоставить человеческую единицу, или пару с объёмом гор?

Стихотворение вьётся, или движется толчками, пульсациями, краткими ударами наполненных мыслью строк, сгруппированных в восьмистишия.

 Стихотворение скатывается к финалу – точно человек с горы, и просит сохранить «мыслей дребедень» - что тоже, очевидно, дань смирению, чья сущность всегда так интересовала И. Бродского.

 

 

Январь, мороз…

 

Январь, мороз, стоящий над фонарём, повисший надо всеми…

 Стихотворение «На смерть Т. С. Элиота» уже имеет все характерные бродские особенности – в отличие от многих его ранних, ещё достаточно расплывчатых стихов; и гул – голосовой гул, а точно - времени, вбирающего бессчётно деталей, и специфика словаря и музыкальных ходов: всё выявлено, прочерчено резко:

 

Он умер в январе, в начале года.
Под фонарем стоял мороз у входа.
Не успевала показать природа
ему своих красот кордебалет.
От снега стекла становились у'же.
Под фонарем стоял глашатай стужи.
На перекрестках замерзали лужи.
И дверь он запер на цепочку лет.

 

Дверь, запертая на цепочку лет, отворится другими: в частности самим Бродским, кое-чем обязанным британскому классику; и абсурдный излом, делающий стёкла уже, вполне возможно идёт от метафизического, но и гиперболического восприятия мира: поэт укрупняет порою понятия и явления, мимо которых люди проходят.

 Интересно выводится формула самой поэзии, вернее – даётся одна из версий оной:

 

     Наследство дней не упрекнет в банкротстве
     семейство Муз. При всем своем сиротстве,
     поэзия основана на сходстве
     бегущих вдаль однообразных дней.

 

 Вероятно, поэзия основана на многом, но в том числе и на сходстве дней, вечно бегущих, никогда не останавливающихся, заставляющих и восторгаться, и ужасаться, и писать.

 Очень предметно даётся плазма мира, причём называемые предметы хочется взять в руку, словно они оживают по-иному, чем существуют в действительности:

 

     На пустырях уже пылали елки,
     и выметались за порог осколки,
     и водворялись ангелы на полке.

 

Краткость второй части мускулистостью покроя и метафизической начинкой отсылает к английским поэтам метафизикам старины, всегда сулящей нечто новое; третья часть, как известно, смоделирована по лекалу одной из частей стихотворения Одена «На смерть Йейтса», но катится она сугубо русскими волнами, ощущениями, осмыслением бесконечно меняющейся, такой вроде бы ветхой яви…

 Ветхой – как Завет, которой никому так и не осознать до последних глубин; но поэт может помочь в этой работе многим.

 


 

Муха и бабочка

   1

Она проживёт сутки – или чуть больше: стихотворение не энтомологический трактат; но полёт её будет изощрённым: плавные зигзаги его покажутся неожиданными, поднимая мысль выше и выше, вдруг сдёргивая её назад, и давая музыкальные пассажи…

 Совмещение Моцарта и Беккета, как говорил сам Бродский?

Но это сложно представить…

 Скорее собственные ощущения от многого – в том числе и от них:

 

Сказать, что ты мертва?
Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца! едва
могу произнести
«жила» — единство даты
рожденья и когда ты
в моей горсти
рассыпалась, меня
смущает вычесть
одно из двух количеств
в пределах дня.

 

Едва ли Творец горазд на шутки: но метафизическая поэзия подразумевает иронию: в том числе связанную с неведением – мы никогда не узнаем литературных вкусов Творца…

 Бабочка парит…

Собираются образы, стягиваются, разнообразие их, нанесённые на крылья, будет густеть:

 

На крылышках твоих
зрачки, ресницы —
красавицы ли, птицы —
обрывки чьих,
скажи мне, это лиц,
портрет летучий?
Каких, скажи, твой случай
частиц, крупиц
являет натюрморт:
вещей, плодов ли?
и даже рыбной ловли
трофей простерт.

Нечто от фламандской живописи, не то от абстракции рассыпается многоцветьем…

 Снова вверх, снова вниз, верёвочный стих закручивается, утолщается, делается легче, ажурность воздуха мерцает…

Словесное кружево плетётся изящно, и метафизика используется в качестве инструментов…

 Бабочка взлетит, оставшись символом времени; и исчезнет, будучи им же…

 

2.

Муху едва ли признать красавицей, но и не интересной её не назовёшь…

Осенняя муха близка к смерти: как метафизический поэт, кажется близок к разгадке тайны оной: но это только кажется.

 Муха отпела своё: если её докучное гудение признать пением:

 
Пока ты пела и летала, листья
попадали. И легче литься
воде на землю, чтоб назад из лужи
воззриться вчуже.

А ты, видать, совсем ослепла. Можно
представить цвет крупинки мозга,
померкшей от твоей, брусчатке
сродни, сетчатки,

и содрогнуться.

 

Листья дней обращаются в пепел, если не сохранить их на поверхности бумаги, превратив в орнамент стихов…

…представление поэтов о сакральности собственного дела преувеличено: так свидетельствуют новые времена.

Она именно таково: так глаголит история, которую редко кто слушает.

Как всегда «Муха» у Бродского наполнена деталями, метафизикой, иронией, историей.

 Вдруг возникающие ассоциации связаны больше с капризной индивидуальностью представлений о мире, чем с ощущением всеобщности:

Как старомодны твои крылья, лапки!
В них чудится вуаль прабабки,
смешавшаяся с позавчерашней
французской башней ––

Промелькнёт девятнадцатый век, и теряющие силы лапки мухи обозначат в стихотворение образ шестирукого бога: Сдаёт твоя шестёрка, Шива. Тебе паршиво…

 Паршиво, холодно на свете, пронизанным всем, что мы знаем.

 Стихи, стремящиеся к высотами, пусть и забирают начало в земном, вовсе не гарантируют долговременных высот читающему: соприкоснулся – и вновь жизнь потекла своим чередом…

 Но соприкасаться с такой «Мухой» после «Бабочки» интересно вдвойне.

 

Стоический разговор

Начало стихотворения…

Многое сконцентрировано в этом словосочетание: точно смысловой пучок лучевой силы, идущий из запредельности: таким оно должно быть.

И вот: Здесь, на земле… - как будто сразу вводит и в глобальность замысла, и даёт намёк на широту предстоящих панорам.

«Разговор с небожителем» - многие ведут его, не представляя адресата, не зная точно, к кому обращаются, но поэт – в силу специфики деятельности: неизвестного ему самому источника стихов – вдвойне связан с подобными разговорами.

Верёвочно закручивается, завихряется, уходя в смысловые ветвления лабиринта, длинное стихотворение – или короткая поэма:

 

      Здесь, на земле,
     где я впадал то в истовость, то в ересь,
     где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
     как мышь в золе,
     где хуже мыши
     глодал петит родного словаря,
     тебе чужого, где, благодаря
     тебе, я на себя взираю свыше,
     уже ни в ком
     не видя места, коего глаголом
     коснуться мог бы, не владея горлом…

 

Отчаяние вовсе не родня унынию, и отчаяния, которое вибрирует за утверждением: …тебе твой дар/ я возвращаю… – есть шаровая бушующая бездна, и выхлёстывающая в мир стихи – через поэта: словно сам он и не очень ценен…

 Хотя нет! ведь используется его экзистенциальный опыт.

В «Разговоре с небожителем» экзистенциального, онтологического избыточно, даже эсхатологического, даже потустороннего.

 Запредельность, кажется, сгущается, и, дрожа, как желе, взрываясь, как динамит, начиняет собой всю длинную стихотворную плоть, всю неистовую фактуру текста.

  Много и стоического, столь излюбленного Бродским:

 

     Не стану ждать
     твоих ответов, Ангел, поелику
     столь плохо представляемому лику,
     как твой, под стать,
     должно быть, лишь
     молчанье -- столь просторное, что эха
     в нем не сподобятся ни всплески смеха,
     ни вопль: "Услышь!"

 

Действительно: многие ли получали ответ на своё - Услышь!

…возможно, формой (или формулой) ответа являются сами стихи, их реальность?

 Бродский – поэт одиночества – даёт его блистательное определение:

 

     Шей бездну мук,
     старайся, перебарщивай в усердьи!
     Но даже мысль о -- как его! -- бессмертьи
     есть мысль об одиночестве, мой друг.

 

Даёт он в этом произведение и верный вектор веры: стоический, предельно прозаический:

 

В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.

 

Ибо иные варианты – не проверить: все утверждения об инаких возможностях остаются видом экстаза, помноженного на нездоровье…

 Странно, что кипя и захлёбываясь, демонстрируя изощрённость строфики, стихотворение остаётся чётким, нигде никакой путаницы; а финальные картины – при всей своей трагичности – поражают жёсткостью письма, и своеобразным светом стоицизма:

 
     Апрель. Страстная. Все идет к весне.
     Но мир еще во льду и в белизне.
     И взгляд младенца,
     еще не начинавшего шагов,
     не допускает таянья снегов.
     Но и не деться
     от той же мысли -- задом наперед --
     в больнице старику в начале года:
     он видит снег и знает, что умрет
     до таянья его, до ледохода.

 

И величие разговора оного – сквозь безнадёжность и естественный страх смерти – входит очень необычным - тотальным и оригинальным – образом в мир поэзии русской.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS