Онтологические прогулки

Андрей Тронь. Сенатская площадь 14 декабря 1825 года.

       В декабре прошлого года исполнилось 200 лет восстанию декабристов. Ранним утром 14 (26) декабря 1825 года гвардейские части вышли на Сенатскую площадь Санкт-Петербурга с требованием утверждения на царствовании Великого князя Константина. Военный мятеж был подавлен с использованием артиллерии. Чуть позже (24-28 декабря 1825 года по ст. стилю) прозвучало эхо: восстание Черниговского полка на юге России, также закончившееся поражением для его участников. Общим итогом Декабристского движения стали казнь пяти его главных участников, бессрочная каторга для большинства офицеров и палочные наказания для солдат гвардейских частей.

       Юбилей восстания событием в нашей стране не стал. Официальные СМИ предпочли эту дату не заметить, а блогосфера разразилась небольшой серией публикаций, в большинстве своём прямого отношения к историческим событиям декабря 1825 года не имеющих.

       Отчасти умолчание о восстании декабристов вполне объяснимо. У официальных СМИ и у неофициальных есть разные причины говорить о случившемся предельно коротко. Для власти это восстание прежде всего – попытка военного переворота; а в нынешних политических условиях и, особенно, на фоне демарша Пригожина, подобные темы обсуждению не подлежат. А для неофициальных информационных структур декабрьское восстание 1825 года – это проблема, не имеющая однозначного решения; соответственно, для большинства она оказалась лишь поводом для очередной публичной декларации собственных идеологических позиций.

       Если попытаться переступить через идеологические границы, что в полной мере невозможно, то именно проблемность Восстания декабристов выходит на первый план и является основанием для всех последующих размышлений. Эта проблемность связана, в первую очередь, с разностью политических программ, существовавших в декабристской среде, а, во вторую – с неясностью исторических последствий, неизбежно наступивших, если бы военный мятеж обернулся победой. Так или иначе, восстание превратилось бы в революцию, а ход и результаты революций предсказаниям не подлежат.

       В любом случае очевидно, что вопрос о престолонаследии – это ширма, за которой скрывались вопросы, намного более глобальные. В первую очередь речь шла об изменении политического строя (переходе к парламентаризму) и об отмене крепостного права. И если реализация первой задачи не выглядит чем-то сверхсложным, то осуществление второй отбрасывает нас в ситуацию, которая вполне соответствует характеристике «тупиковая»: как говорится, «куда не кинь – всюду клин».

       Неоднократно отмечалось, что чем масштабнее проект переустройства, тем меньше авторы такого проекта обращают внимание на реальность. Масштабность идеи и власть повседневных обстоятельств тяжело сочетаются друг с другом. Отмена крепостного права в России того времени относится именно к таким идеям.

       Декабризм обладал очевидной политической наивностью. Его лидеры, очарованные идеями Ж.-Ж.Руссо, были убеждены, что в каждом человеке присутствует естественное (врождённое) стремление к добру, и под влиянием этого чувства российское дворянство преодолеет сословные предрассудки и добровольно признает необходимость отмены крепостного права. Для этого необходимо лишь созвать аналог Учредительного собрания и предложить дворянству сделать правильный выбор... События 1905 года наглядно показали, что и через 80 лет после декабристского восстания добрая воля в дворянской среде сталкивалась с серьёзными препятствиями. В феврале 1905 года большинство губернских дворянских собраний отвергло предложения правительства, направленные на улучшение положения российского крестьянства. А ведь речь шла не об отмене крепостного права, а о значительно меньших уступках. Очевидно, что в 1825 году вопрос об отмене крепостного права неизбежно и стремительно привёл бы Россию к масштабной гражданской войне с обилием человеческих жертв и без каких-либо гарантий того, что страна в этой войне выживет.

Гражданские войны никому никогда ничего не гарантируют. Об этом полезно помнить и нынешним «революционерам», склонным с энергией, достойной лучшего применения, призывать к глобальным радикальным потрясением под привычным девизом «как нам обустроить Россию».

       Но, с другой стороны, последний дворцовый переворот, завершивший русский XVIII век с двадцатипятилетним опозданием, стал возможен лишь потому, что государственная власть в тот момент была неспособна самостоятельно осуществить реформы, сущностно важные для страны. А далее эта неспособность лишь усиливалась. Время Николая I стало Эпохой стабильности, с каждым десятилетием существования которой техническое и социальное отставание России от стран Европы лишь усиливалось. Только после крайне болезненного поражения в Крымской войне 1853–1856, которую Николай I не пережил, в стране начались реформы, но и они оказались непоследовательными и компромиссными, о чём свидетельствует факт нескольких русских революций начала ХХ века.

       Декабрьское восстание 1825 года самим фактом своим указывает на жёсткую развилку, возникшую на пути русской истории. И каждое из направлений, так или иначе, приводит к катастрофе – сиюминутной или отложенной... Соответственно, и двухсотлетний юбилей ставит перед нами вопрос: а что именно мы тихо и незаметно отметили в декабре прошлого года?