Проза

 

 

 

Пластинок было двенадцать. Отец любил заводить патефон, когда приходили гости – чтобы все выглядело, как праздник на городских площадях и улицах: нарядные люди, играет музыка, звучат песни. Пластинки в ящике комода отыскивала мама. Отец оправдывал приказ ей так:  «Я всего три класса кончил, а ты, образованная, семилетку». Если появлялись Беловы, ее деревенские родственники, то маме не нравилось отвлекаться от пересудов сестер, и она забывала про патефон. Отец темнел лицом, быстро пьянел, я решил ему помочь с пластинками. Мне еще не исполнилось и пяти лет. Я не умел читать.

Но я несколько месяцев неотрывно следил за взглядом мамы, когда она выбирала в ящике комода пластинку. Она смотрела на наклейку. Та связана с содержанием песен, сделал я для себя открытие. С каким содержанием? Если  мама меняла пластинку, то и рисунок на наклейке становился другим. Значит, звуки песен и эти рисунки связаны – вот новость так новость! Наверное, это было самым глубоким открытием в моей жизни. Радость переполняла меня так, что я вскоре запомнил все до одного рисунки и стал предлагать отцу каждый вечер завести патефон с моей помощью: он называл песню, я приносил пластинку, он ее заводил.  «Угадал!» – хохотал он, когда раздавалась мелодия. – Давай другие песни попробуем послушать». Это было, что называется, элементарно. Я помнил десятки песен наизусть! Я тут же приносил все, что он требовал.

Содержание пластинок я вычислял по наклейкам. Отцу это казалось невероятным. Наклейки были совершенно стандартными, а читать я все еще не умел.

Я пытался все рассказать начистоту. В надписях на наклейках оказывалось неодинаковое число букв, иногда – строк. У слов были разные рисунки. Фигуры букв отличались. По этой эфемерной разнице я определял, какие песни на пластинках. Впрочем, объяснить свои способности полностью невозможно – это обязаны делать за тебя другие люди, глядя на все со стороны. К тому же я не знал не только названий букв, но и считать не умел. Я показывал на разницу пальцем: здесь – вот так, а на другой наклейке все иначе.

И отец мне не верил.

– Где ты их  воруешь, я понять не могу? А я – тебе потакаю, – с хохотом обнимал меня он. Ему все это казалось детской игрой, а мне – взрослой шуткой.

Наконец, в гости пришли Беловы. Мама, как всегда, замешкалась, заговорилась с ними, и к патефону пошел я. Протянул отцу пластинку с «Подмосковными вечерами», а тот робко смотрел на деда. Отец даже голоса не подавал в присутствии того. Но пластинку из моих рук взял.

–  Ты чего в руках держишь? – удивился дед, поглядев на отца впервые.

– «Подмосковные вечера», – зачем-то встрял я в разговор.

Отец по инерции завел патефон. Несколько песен – и тот остановился, и все на него оглянулись. В восторге от мысли про связь звуков и рисунка, а главное – от того, что я ее продемонстрирую всем, выведу новость эту в люди, я бросился за следующей пластинкой

 Достал отцову любимую, с песнями из кинофильма «Волга-Волга», принес и сказал всем строчку из первой:

– «Вьется дымка золотая, придорожная...» – вот что вы услышите.

Отец завел патефон – так и оказалось

– Сын твой читать что ли научился? – перекрикнула музыку тетя Тоня, мамина сестра.

– Нет, куда ему, – громко воскликнул отец. – Ворует где-то, потом отложит и принесет, а я хохочу. Игра у нас такая.

– А перед нами воровством хвалиться – это с детства-то? – вдруг рассердился дед. – Вы зачем ему потакаете?

Мама смотрела на него неотрывно, белая и испуганная.

– И правильно, – осерчал на меня отец. – Не лезь больше к взрослым с этими глупостями. Иди полежи вон на диване, пока мы на стол соберем.

Я прилег радостный, а поднялся в печали. Сначала мне казалось, что все ушли от хорошей новости, и она осталась в моей голове одна-одинешенька. Меня тоже забывали позвать  – с улицы, к примеру,  но я-то хотя бы в дверь мог постучаться, если озябну. Слова-звуки сама мысль в моей голове не способна была издавать. Ее должен вернуть людям я. Мне было очень жаль новость, бедную, и я пытался разговаривать о ней. И я опять понес пластинки гостям. Потом опять лег на диван.

Меня гнали от стола буквально с ненавистью. Общепринятой версией обо мне так и осталась отцовская – мол, вор я. Я устал и быстро уснул.

Гости ушли, ночь минула, а новость продолжала меня радовать. Звуки связаны с рисунком на наклейках! Поскольку о ней молчали, постольку она казалась мне сиротой. Я продолжал попытки привлечь к ней внимание других.

Бабушке говорил, принося пластинку:

– Вот смотри, какой рисунок на кружочке этом, на наклейке. Он означает, что первая песня – «Подмосковные вечера»…

– Я неграмотная, – кричала она на меня, следя однако за моим пальцем на пластинке. – Не отвлекай, я носки шерстяные вяжу тебе.

Отец вечером пришел трезвый, и мать ужинала вместе с ним. Увидев в моих руках пластинку, она округлила глаза, побелела и вспотела. Это меня устрашило. От испуга я положил на стол пластинку рядом с отцовской тарелкой.

– Ты что не видишь, что я пришел с работы? – вдруг обиделся он. – Не сходи с ума сам и меня не своди. И вообще выкинь всю воровскую глупость из головы.

Но как мысль из головы выкинуть? Наверное, вместе с пластинкой, если ту выпустить из рук. Я подходил к комоду, клал пластинку в ящик – мысль все равно помнилась. Не хочет она уходить, думал я. Пусть пока погостит. Сам уходил подальше. Сидел на диване. Она – со мной. Потом опять возвращался к комоду. Доставал пластинки и сразу клал их назад, доставал и клал. Потом опять делал круг по квартире. Но однажды у комода меня застала мама:

– Ты нас всех в гроб загонишь, если будешь продолжать заниматься воровством! Сынок, пожалуйста, не пугай никого больше.

Она стала повторять это даже тогда, когда я просто приближался к комоду.

Жизнь моя вдруг осложнилась. Что делать, если мысль не удается выкинуть из головы? Вот, например, меня окликнула мама. Я невольно дернулся, двинулся на зов. Но мысль шла вместе со мной к маме, и я был вынужден, под любым предлогом (забыл, мол, про мать), сворачивать в сторону. А там – бабушка, ей моя мысль совсем не нужна, там о ней не поговоришь. Зато у меня вдруг усиливалась обида на старушку: что же это она меня одного с этой страшной неотступной мыслью оставляет? Я начинал  думать плохо: сухая, мол, холодная, безжалостная – и эти слова тоже не мог выкинуть из головы, если молча смотрел на бабушку.  Одиночество на глазах у людей – что это такое? Это было невозможно, непривычно, неприятно.   Я казался себе всех пугающим преступником. Наказание неминуемо! И я сам себя убирал с глаз людских в чулан, сарай, самые темные углы коридора: у двери и возле умывальника. Непонятно было, дрожал я там от холода или страха. Но мысль все равно держалась в моей голове, и я не уходил. С ней, как с заразной болезнью, нигде ведь не будет мне покоя. Неделю спустя я подхватил воспаление легких, потом осложнение на уши, лишился сознания, был заточен в больницу. Там, для ухода за мной, истратил свой отпуск отец.

Дома я опять не приближался ни к комоду, ни к людям. Мысль вернулась  в мою голову сразу, как я переступил порог квартиры. Звуки, опять был убежден я, связаны с теми рисунками, которые врачи  в больнице называли надписями, письменностью,  а иногда текстами  – так они говорили отцу, добиваясь его согласия научить меня читать. Это была правда. И выкинуть ее из головы я не мог. Я сидел подолгу на диване и глядел в пол, есть соглашался только в одиночестве, не отвечал на слова, ко мне обращенные.

Беспокойство отца усиливалось с каждым днем. Наконец, он решил, что врачи правы, и приказал матери: «Учи читать, а то помрет». Она на тетрадном листе рисовала буквы и называла их вслух. Иногда поступала наоборот: произносила «а», к примеру, и показывала пальцем на надпись. «Это мое!» – подсказал мне внутренний голос. Мама делала то, о чем я неотступно думал все эти месяцы.

Я научился читать за три дня! Я кричал слова из книжек с картинками про китов, фламинго, пожарные машины. Мама смотрела на меня с испугом. Так же, как в истории с пластинками. И на четвертый день я, по ее совету,  стал читать «про себя», не вслух. Книги не перестали от этого походить на пластинки, но связанные с текстами звуки сделались тихими, никому не слышными. Я просматривал детские книжки с картинками за минуту. Мама принесла из библиотеки тяжелый том – тексты Толстого для детей.

«Отец еще с утра уехал в лес, мать ушла на поденную работу. Остались в избе Филипок да бабушка на печке», – с этого места в первом же открытом мною тексте все стало, «как у нас дома». Я читал строчки, а перед глазами  –  не только их смысл, но и наше жилище: как оно опустело после того, как родители отправились на работу, как притихло. Реальная бабушка, конечно, не на печке, а рядом: щи варит. Но она так же далека от меня, как книжная – от Филиппка. Я почувствовал, что действие рассказа происходит на земле – в таком же, как наш, доме, на такой же, как наш Старгород, местности. Персонажи были связаны с реальностью, показалось мне, голосом. Отрывистый, властный, простодушный, он стал говорить мне прямо в уши: «Стало Филипку скучно одному, бабушка заснула, а он стал искать шапку. Своей не нашел, взял старую, отцовскую и пошел в школу».

Это голос создателя этой книги – Толстого, решил я. И обрадовался: не я один вижу связь звуков и текстов, Толстой – тоже. Мне стало легче. Книги похожи на пластинки, но ведь не пугают маму. Отец, правда, еще в больнице ругался с врачами: в книгах – одно вранье. Но это тоже об ужасе от моего появления не свидетельствует. С книгами можно жить в этом доме. Не спрашивают о прочитанном – ну, и пусть. Отрицают все, что дорого мне, что ж, ладно. Одному  даже интересно становится. Можно читать слова и одновременно воображать, как их произносит голос создателя книги. И слушая его, одновременно видеть старгородские леса, реки, песок, снег, деревянные дома, а потом тянуться к  ним всей душой в жизни. Я читал один текст Толстого за другим.

Но забеспокоилась бабушка: непривычен я с книгой все еще ей.

– Пойдем подышим свежим воздухом, – сказала она, беря в руки вязанье и вставая. – Заодно отца с работы встретим.

Берег – в ста метрах от дома. Вся река была расписана картинами-отражениями. Она была намного приятнее домашнего, в шифоньере, зеркала. Зеркало я считал захватчиком отражений, а она была местом их покоя. Они не только спасались летом от жары, но и нежились в мягкой прохладной воде. Красовались!

Река, как книга тексты, прикрепляла отражения к реальности. Вопреки силе течения, картина обрыва, видимая на воде, не отцеплялась от противоположного берега. И облако, что  в центре фарватера, не отплывало от своего небесного подлинника. Появлялись из-за поворота новые персонажи реки-книги. Катер «Вихрь», похожий на утюг, разглаживал одному ему видимые неровности в глубине и качал на волнах все отражения, словно привлекая к себе общее внимание. Беззвучно приближалась самоходная баржа. Иллюминаторы ее были похожи на глаза. Они отражались в воде. Плавно двигаясь по воде, самоходка по-женски смотрелась в нее, как в зеркало.

Я был поражен. Частям реальности, в отличие от людей, не присуще отрицание друг друга. Наоборот, они, отражая, а значит и замечая друг друга, напоказ выставляют взаимосвязь. Отражения красуются! Взаимосвязь важнее разрозненности. Мне открылись на берегу самые неожиданные сближения: между небом и водой, между плывущими судами и берегами. Как это сделано?

Вместо этого вопроса вырвался другой.

– Кто все это сделал? – Думая о связи отражений с реальностью, я, тем не менее, пальцем тыкал в плывущую вдалеке и тащившую за собой мой восторг перед ней самоходку.

– Я неграмотная! – обидчиво произнесла бабушка, следя опять за моим пальцем, а не за умом. – Не отвлекай, я тебе носки вяжу.

Что ж, подумал я, опять забота целиком занимает ее голову. Река не имеет отношения к ее делам, значит, она ничего и не скажет об отражениях. Новость опять не выходила у меня из головы. Находиться наедине с мыслью опять было  невозможно, непривычно, неприятно. Я ждал отца и во все глаза смотрел на мост.

Он качался при проезде редких машин. Понтоны под ним, похожие на черных китов из детских книг, при этом погружались в воду и тут же поднимались. А волны, не понимая этих движений или не успевая за ними, нападали на «китов», и на деревянный настил падали брызги от этих сердитых схваток. Машина поднималась на крутой берег, исчезала из вида. Мост оставался пустым и по бокам мокрым. Где же отец, где?

Солнце двигалось на запад, и краснели стеклянные глаза строений над обрывом, и  появились людские группы на мосту. Шли судостроители, одинаково высоко подняв головы, не замечая друг друга. Они все как один смотрели на наш берег и двигались, как роботы, заводные куклы. Отставая от своей группы, двое обязательно несли третьего, в стельку пьяного. Их обтекала на мосту следующая партия судостроителей, у которых головы, все как одна, тоже были устремлены к нашему берегу.

Отец сразу свернул к нам.

– Смотри, мост разводят, его половинки похожи на крылья самолета, – кричал я. - А понтоны тянут их, как пропеллеры!

Отец, повинуясь крику, покорно смотрел на воду. Глаза его ничего не выражали. Значит, он приходит в себя после работы, соображал я. Но все-таки в одиночестве оставаться было невозможно, непривычно, неприятно.

– Смотри, баржи проходят по тому месту, где был мост, – показывал я пальцем на иллюминаторы. – Они будто что-то глазами ищут в воде. А берег другой, гляди, как на якоре держится на речной поверхности – смотри, смотри на его отражение! Почему оно не уплывает? Кто смог все это связать вместе, кто, кто?

– Иван, не пей больше никогда, – бабушка перебивает и не замечает меня, говорит все отцу в воспитательных целях, которые, как любая забота, занимают всю ее голову. – Побойся Бога!

– Бога нет, – хмуро роняет отец, при этом весь сникает, словно сливается цветом лица и спецовки с иссиня-серым шлаком, рассыпанным по берегу.

– Кто все смог связать вместе? – я перекрикиваю бабушку от нестерпимости одиночества.

– Умные люди тебе потом все объяснят, – отец, наконец, повернул глаза ко мне, и при этом в них еще секунду царствовала тоска, и я понимаю, что он мои впечатления от реки воспринял как радостный и бессмысленный детский лепет, от которого его тоска исчезает медленно-медленно. Он обратился к бабушке и сказал словно нам обоим:

–  Коллектив, сынок, большая сила, бабушка этого понимать не хочет.

– Какой коллектив, где? – допытывался я.

– Разум, сынок, у коллектива, в одиночестве человек ни на что не способен, – терпеливо объяснял отец. –  Все сделано коллективным умом и руками людей: баржи, катера, дамба вон на другом берегу, мост. Вырастешь – пойдешь работать, тоже будешь в коллективе хорошем.

Наконец-то, ликую я мысленно, мне ответили. Отец позволил словам выйти из заточения, из темницы, что в его голове.

– Дай отцу отдохнуть, – бабушка неумолима при достижении целей.  – Иван, спорить не будем – я этого, ты знаешь, не стерплю. Дома дел по горло.

Она перечисляла, что нужно срочно починить в хлеву, подполе, квартире – и отец веселел. Заботы он любит. Он вел меня за руку, которая, я догадывался, от его прикосновений промаслилась, запахла нефтью, а бабушка всю дорогу была занята наполнением до отказа его головы собственными хозяйственными идеями. Трезвый отец горы способен свернуть.

Я шел и думал о коллективе. В него объединены все люди. Коллектив – а не они по отдельности – имеет то, что отец назвал разумом. Это важное слово. Разум объединяет, видимо, людские умы. Чем они сильнее, тем он объемнее. И вместе люди понимают смысл вещей, а по отдельности нет. Я тоже пригожусь. Я смогу увеличить общий разум. Мне надо накопить только побольше связей между частями реальности: между наклейками и звуками на патефонных пластинках, между плывущими судами и берегами реки, например. А чтобы видеть связи, надо читать и читать. Будучи одиноким, я все равно пригожусь людям.

Бабушка не видит тех связей. Значит, общий разум увеличится – от моего ума. Пока  я не сделал ему прибавку, он  – недостаточно большой.

 Дома я взял в руки книгу Толстого и стал читать: «Рыбы живут в воде, а люди в воздухе. Рыбам не слышно и не видно воды, пока сами рыбы не шевелятся или пока вода не шевелится. И нам также не слышно воздуха, пока мы не шевелимся или воздух не шевелится. Но как только мы побежим, мы слышим воздух — нам дует в лицо…» Вдруг в черноте коридора раздалось причмокивание и на стене нарисовался дымчатый прямоугольник – открылась входная дверь. После некоторой паузы холодный, но вежливый мужской голос произнес: «Можно Ивана?» Я узнал: это сосед с нашего этажа. Мелехин. Никогда он к нам еще не заглядывал! «Происходит что-то важное», – вдруг подумалось мне. От этого внезапного предчувствия я отложил книгу на диван и замер, выжидая и наблюдая.

 

Вопреки своим привычкам, отец тут же оторвался от ужина, вышел из кухни, в коридоре  надел галоши и вместе с позвавшим его соседом отправился в самый дальний угол общего двора – в правый. Я видел это в окно. Я обратил внимание, что в том углу, рядом с забором, стоял сарай. Может, он появился еще до моего рождения. Но, скорее всего, он построен недавно: ведь остальные сараи уже потемнели от времени, а этот был в ярких желтых и коричневых пятнах, новенький. Между сараями – прогалы одной и той же ширины. Я заметил все это только потому, что там возник отец: с кислым лицом он слушал объяснения соседа, показывавшему ему что-то на земле. Потом сосед скрылся в новеньком сарае, а отец вернулся на кухню. Я – за ним.

Лицо у отца еще кривилось от недовольства. «Сосед завалил двор тесом, убирать ему неохота, вот нам на дрова и предлагает», – глаза отца смотрели зло сквозь прищур, рот скалился так, словно он злодея раскусил только что.

«Не бери, Вань! – воскликнула сидевшая рядом с ним за столом мама. – Толку от теса никакого, тепла в печке не будет!»

«А вы сами говорили: старый наш сарай тесноват, – обернул к ней ухмылку отец. – Чтобы дрова под крышу заложить, надо новый строить».

«Не бери, Вань, не бери, – гнула свое мама, не обращая внимания на гримасы мужа. – Чтобы сарай сделать, одного теса мало. Будет валяться – нас всех соседи изругают. Одурачивает сосед тебя».

«Чтобы сарай построить, нужны хорошие столбы, лаги на крышу, жерди, толя много» – встряла со своей хорошей памятью бабушка.

«Я сказал – буду строить! – раздраженно накинулся на женщин отец. – Идите отсюда, дайте мне хотя бы спокойно ужин доесть».

«Баламут!» – с этим восклицанием мама поднялась из-за стола, и они с бабушкой пошли во двор смотреть тес.

Я – к книге. Взял в руки, а читать не могу. Мне жалко отца! Он со своим замыслом о сарае на кухне один-одинешенек. Обижается, наверное.

Вскоре на кухню вернулась бабушка. Она моего отца тоже очень сильно жалела.

«Жерди, Иван, я вспомнила, можно из леса принести, – сказала. – В бурю сосенки еще весной повалило, они уже подсохли, годятся».

«Весной? – накинулся на нее отец, перестав есть. – Да их уворовали уже!»

«Вот тебе крест, нет! – бабушка осенила себя крестным знаменем. – Я сегодня утром их видела – на месте они».

«Дай поесть, я подумаю» – отмахнулся отец.

Мы с бабушкой сидели в зале и ждали. Мама во дворе играла в песочнице с моей сестрой.

Вскоре, не приглашая нас, отец выбежал во двор и скрылся в нашем старом сарае. Бабушка поднялась и принесла мне сандалии: «Обуйся!» Выйдя на крыльцо, мы увидели, что отец нас ждет с холщовой сумкой в руках.

«Она зачем тебе?» – поинтересовался я.

«Грибы пойду собирать», – буркнул он и посмотрел в сторону леса.

«Отец шутит, – строго внушала мне бабушка. – Это чтобы ты языком не молол!»

Чем ближе к лесу, тем слышнее карканье. Так же звенят в ушах сигналы автомобилей, скрипы тормозов, когда подходишь к оживленной трассе. Молча мы втроем прошли сквозь ряды крошечных сосенок. Ростом с меня, они были пушистыми, одетыми в одинаковую, как у солдат, форму, неотличимыми одна от