Проза

       Вот уже и октябрь, еду, метро Парк Победы, у меня литературная встреча и выступление. Московский проспект шумит, городской гул, ветер, пыль, ларьки. Кто-то хочет мне сообщить о себе, передать какую-то весть, возможно, это очень важная весть, но голос заглушается шумом, и мне не различить ни слова. Зал небольшой, собралось человек сорок, возраст не слишком-то молодой, преобладают женщины. Выхожу. Прижимаю к груди свою книгу. Говорю. Потом мне задают вопросы. Я отвечаю. В первом ряду прямо передо мной сидит женщина с фотоаппаратом, она меня фотографирует, тоже спрашивает. Сначала я не могу понять, о чем она меня спрашивает. Наконец, доходит. Нельзя ли ей с нами. Мы идем отмечать выход в свет моей книги. Да почему бы ей и не пойти с нами, с какой стати я должен быть против. Мы все сидим за столом, человек шесть, выпиваем, разговариваем, и о моей книге, конечно, само собой – о моей книге. Какая это замечательная книга, уникальная книга, можно сказать, событие в литературном мире, настоящая сенсация. Эта книга сделала меня знаменитым. Женщина сидит напротив, с другой стороны стола, смотрит на меня. Все мы уже под хмельком. Пора расходиться. Я расплачиваюсь. Эта женщина со мной рядом. Решительно берет под руку и уводит, в туманную даль, в неизвестность. Мы одни, все куда-то пропали. Уже вечер, темно, фонари, люди, дома, машины. Оказывается, нам по пути. Ей в ту же сторону, до той же станции метро. И мы едем вместе, стоим рядышком, стесненные толпой пассажиров, и воодушевленно разговариваем. Литература, поэзия, Цветаева. Минута, минущая, минешь.  Цветаеву наизусть знает, сотни стихов, и готова читать и читать. Теперь мы уже стоим на автобусной остановке. Совсем темно, час поздний. Номер моего телефона начинается с той же цифры, что и у нее. Ей дальше. А мне тут десять шагов.  

       Всю неделю вздрагиваю от звонков. Разве можно быть таким нервным. Боюсь вторжений в мой внутренний мир. Истерзанный страхами, отключаю телефон. Потом опять включаю. И тут же звонок: «Наконец-то я к вам пробилась! Какой вы, оказывается, недоступный человек!». Ничего нам не мешает встретиться. Ну вот, например, в пять, на выходе из метро. На улице ветер, солнечно. И опять я, конечно, все на свете перепутал, пришел не в то время и ждал не у того выхода. Моя неискоренимая рассеянность. Каким-то чудом, мы все-таки находим друг друга. Она-то не удивляется, у нее накоплен уже довольно-таки богатый опыт невстреч. Рассеянность – черта всех выдающихся творческих личностей. Это ж общеизвестно. Нет, это не просто так, не случайно, это знак судьбы, что мы нашлись тут, в этой толчее и круговерти. Тут есть терем-теремок, поднимемся по этим ступеням, откроем стеклянную дверь, отыщем какой-нибудь укромный уголок, хотя бы и здесь, под лестницей, у лифта. И она начинает читать мне свои стихи. Ведь именно для этого мы и встретились. Читает одухотворенно, эмоционально. О любви, всё о любви. Стихи завораживают. Заговоры и заклинания. Магия. Опасные, опасные это стихи. На улице все тот же ураганный ветер, пыль в лицо, кепку с головы едва не сдуло. Опять мы на той автобусной остановке. Ее маршрутка собирается отъезжать. Она задерживается у раскрытой дверцы. А я в нерешительности, я в смятении. Ехать с ней, не ехать?..   А дверца уже захлопнулась, и маршрутка уносится по проспекту.   

         И вот я опять слышу ее голос. «Решила напомнить о себе. Куда вы пропали?». Разговор о мистических встречах, о роковых совпадениях дат и чисел. Где я встречал Новый год? У себя дома? Вдвоем с женой? А она – в веселой компании. Мечтает погулять со мной. Ведь я мужчина, а она женщина. Странно, что надо напоминать о такой простой истине. В пять на остановке.  Трясет весь день. Давно я уже не был так взволнован. Никак не унять эту дрожь. Не пишется, не читается. И ночью эта жестокая тряска не утихает, не дает спать. Выхожу на лестничную площадку. Сумрачно. Ветер в заснеженном переулке.

        Гуляем. О нет, не сказал бы, что это сон в долине Дагестана. Всё в снегу, сосны, ели, суровый север. Замерзли, как кочерыжки. В кабине только и можно согреться. Мимо летит тусклый зимний день. И Цветаева, Орфей. Так плыли голова и лира вниз, в отступающую даль. И лира уверяла: мира! А губы повторяли: жаль! Крово-серебряный, серебро-кровавый след двойной лия… В ее квартире пусто и сумрачно. Все куда-то разошлись. Вступить в Белое братство, принять обет безбрачия, раздать имущество, жить в святой нищете, ожидая второе пришествие Христа. Петь духовные песни. Ангельски прекрасные песни. Ну а как же: такие песни только ангелы в раю поют. Я зачарован ими, я готов их слушать и слушать, до конца жизни. Слушать ее стихи, слушать, как она поет. Я пропал, совсем пропал…  На стенах картины неизвестного художника, загадочные фантазии, отблески миров иных. Лучше бы что попроще, на твердой почве, на земле. Домик в деревне, леса, поля, луга. Вот бы где жить да жить, с ней вдвоем, неразлучно и счастливо, и забыть обо всем на свете. Обо всем на свете… Нечаянный звонок разрушает мои грезы. Ее друг сердечный. Кто ж еще. Интересуется: где она и с кем. А у нее гость. Она свободная женщина и может приводить к себе кого хочет, но…  Так мы наделаем глупостей. Зеркало в прихожей, темный омут. На шоссе ходит автобус…

       Что ты дрожишь, осиновый лист? Лестничная площадка, почтовый ящик с отломанной крышкой. Кто-то нам пишет, кого мы знать не знаем, с пугающей откровенностью, вывернув наизнанку этот февральский вечер и его потемки. Фары в переулке. Остро-желтые глаза рыси. Страх вторжения. Не спится. Оказывается, и ей – тоже. «Захотелось с вами поболтать». Читает мою книгу с возрастающим восхищением, по пять страничек в день, чтобы как можно дольше продлить это удовольствие. Горюет, что когда-нибудь все-таки книга моя кончится. С каждой прочитанной страницей у нее растет ко мне какая-то странная, непонятная ей самой нежность. Наверное, я не очень счастлив в супружеской жизни. Наверное, наверное.

       Темно, школьный двор, за углом пустующая спортивная площадка. Вечер или раннее утро? Рука без перчатки, пальцы мерзнут. «Услышу ли я сегодня ваш голос?». Да вот он, мой голос, глухой и невнятный, велико сокровище. Теперь она уже не о чем и думать не может, как только о моей книге. И спит с ней, положив под подушку. Мучается оттого, что я мучаюсь, бессонный, с содранной кожей, с голыми нервами, в эту стужу. И некому меня, бедного и несчастного, обогреть. Есть одно средство! Как же! Зов целительницы и ведуньи из Сибири. И опять иду, иду, как завороженный, на этот зов, переулками, пустырем, через проспект, к метро. Опять берет меня под руку, и мы блуждаем в каких-то лабиринтах, дворах, туннелях, галереях, музейных залах; спускаемся и поднимаемся по лестницам. И она декламирует Цветаеву. «Летописи и лобзанья…».

       Она вольная птица, летает по числам календаря круглый год; и везде ее ждут, и все ей рады. Она нарасхват. «Ну вот, наконец-то я одна и могу говорить». Через что лежит путь к моему сердцу? Через какие чащи и дебри, ущелья и пропасти? Давно уже ее волнует этот вопрос. И опять вечер. И опять она ведет меня в свои владения, в этот призрачный, затерянный в снегах городок, где она много-много лет назад свила себе гнездо. Пятиэтажные, серой шеренгой, неотличимые друг от друга дома, в каждом – разведенные жены. Их бывшие мужья – майоры, полковники, оставили им свои квартиры, а сами уехали служить куда-то на край света. Город брошенных жен.

       И почему-то легче дышится, и небо другое, в голубых проблесках. Так ведь март! В ее военном городке весной пахнет. Вениамин Блаженный, чей томик у нее на полке всю зиму помогал ей бороться с заоконным мраком, зовет в Минск. Дочитает мою книгу и тю-тю. Только ее и видели. Я пришла к тебе черной полночью за последней помощью. А ты не боишься? Не надо ее окликать! Все мужчины боятся любви. Все, все вы такие. В темноте между домов отошел автобус. Успеем! Крепкие, быстрые, обутые в сапоги ноги. За ней не угнаться. Коня на бегу остановит. Счастливчик! Везучий! Машет рукой с тротуара, и еще раз, когда автобус завернул на шоссе мимо темных мартовских деревьев.

       И опять этот зов, он преследует и во сне, скудном, прерывистом, под утро. Полнозвучный, уверенный в своей притягательности голос. Вот уже полгода упорно преследует меня этот голос и куда-то манит. Тревожно и страшно. Душный воздух квартир полон недомолвок и подозрений. Новая шапка и новый шарф. Куда ты? На свидание? С ней? Выхожу на проспект. Ветер с Фавора. Преображающий, победоносный, покоритель сердец. Все женщины мира, нежные и чуткие, ищут встречи с тобой. Это у тебя душа молодая, вот ты и рвешься с цепи, седой пес. Оказывается, и у нее такое: тревога и смятение. Сегодня проснулась посреди ночи, словно кто в бок толкнул. Подумала: чего же я жду? Жду, когда кончится это наваждение? Наваждение твоей книги.  Зачем-то попалась мне в тот день на моем пути. Ведь и залетела-то я туда совершенно случайно. И взяла меня за душу. Увидела, как ты прижимал свою книгу к груди. Так мать прижимает новорожденного младенца. Это судьба. От судьбы не уйдешь. Кондитерская на углу. Швабра уборщицы гонит вон. Они закрываются. Ветер, холодный мартовский ветер, продувает, легко одеты. Вот два дурака! Обнимаются, целуются. При всех, на остановке. Так я прославлю ее на весь ее городок.

       Наяву ли это все? Книга написана, а я не хочу с ней расстаться. Наверное, оттого, что это, может быть, последняя моя книга. Последний всплеск. И там, куда меня влечет, как магнитом, в городе брошенных жен (соединенный зов их нерастраченного жара, их ворожбы), прочитав до конца, до последней точки, не могут никак разлучиться с моей книгой, и начинают сначала, по новому кругу. Там у них уже создался мой культ, каждую субботу собираются в библиотеке и читают мою книгу вслух. Прямо-таки священнодействие. Жрицы в храме Литературы. И она там – верховная жрица. Выйдя из автобуса, вижу: ждет на скамейке за деревьями. Улыбается; поспешно встав, идет навстречу. На стене в ее келье сумрачный зимний пейзаж. Бегония на подоконнике, темно-алые листья тянутся к солнцу. За окном тук-тук, тук-тук. Синичка клюет повешенный кусок сала. Из рамки смотрит незнакомец, у него такой серьезный, самоуглубленный взгляд. Это ее кумир. Каждый вечер разговаривает с ним перед тем, как лечь спать. О самом своем сокровенном, душевном. Этот незнакомец – тот я, которого она себе вообразила, которого придумала, создала в своих мечтах.

       Где-то я уже слышал эти стихи. Их читают тени гаснущего дня на талом снегу. В них притаился змей-искуситель. Смотри! Какой закат! Мировой пожар! Он сожжет все небо, всю землю, и нас с тобой. И нас с тобой…

       И этот ветреный, солнечный апрельский день. Облака несутся по чисто вымытому голубому небу. Грачи строят гнезда на верхушках лиственниц в старом парке, хлопанье крыльев, крики. Бурое, прошлогоднее. И вот они, цветики твои, первые, нежные, на ветру. Кто успокоит их дрожь, их трепет? Бузина цельный сад залила! Бузина зелена, зелена! Макеты орудий, красят ко Дню Победы.  Мы тут как на ладони. Кто-то, пролетая, видит нас из космоса. Послушай, но ведь это кому-то важно. Что, что важно? О чем ты? Крутой спуск, шею сломать. Та гора была – миры! Вагон, безумная парочка, совсем ошалели, море им по колено.

       Озираюсь. Свободное место за дальним столиком. Эти нервные пальцы в серебряных перстнях. Кому-то здесь назначили встречу. Припоминаю, листок мяты, гулянье в Летнем саду, Нева, мраморные тела наяд. Три дочери, Маша, Катя и Лиза. Эта младшая, Лиза, та, что страдает аллергией.  Каждую весну у нее такое. И опять странствовать в прорытых под землей норах и переходах. Слепые, никого не видим, кроме друг друга, перепутали верх с низом, лезем на эскалатор против течения. Слышишь? Так это ж гром! Вот – опять. Гром и есть. Он самый. Потемнело, как ночью. Тьма египетская. Неужели гроза собралась грянуть? Первая гроза. А ведь только конец апреля. За стеклянной стеной рушится лавина. Рушится и рушится. Такая грозища! Как в первый день творения. Счастье мое! Это весна! Это новая жизнь! И поет колыбельную, и заклинает, как своего сына, бессонно тоскующего в норвежских фьордах. Ляг и спокойно спи. Ну что тут такого! Это ведь у всех одинаково, у всех одно и то же. Ничего такого особенного. Проспект, вечер, разлучат колеса. Этого себя, такого, какой я сейчас, в эту минуту, я буду блюсти до судного дня. Клянусь, клянусь.

       Розы у метро. Федра, царица. Утоли мою душу.

        Весь май ураганный ветер. На заливе шторм. Стихия бьет о берег свой. Болит, жжет в груди. Я любовь узнаю по боли. На платформе, красная куртка, сумка через плечо. Вот, еду спасать русскую литературу. Великого писателя. Написал же: погибаю.

         Дождь, Витебский, блаженное лицо. Сад, солнце, цветущие яблони. Приручишь, а потом бросишь, и я буду плакать. Площадка перед каким-то спортивным строением, стол, два седалища. Спирт на кедровых орешках. Причудливое корневище. Украсить ее келью еще одной диковинкой. Без мужских рук не дотащить. Всю ночь в незавешенное окно глядит эта звезда, яркая-яркая. Мучительная. Разгорается. Венера. Трепещет на ветру березка, майская березка. И дрожит, и дрожит, и трепещет всеми своими молодыми листочками. Томительное ожидание рассвета. На остановке мужчина и женщина. Глаза обведены тенью. Прощаются. И зачем так трагически принимать к сердцу? Можно подумать, что расставание для них равносильно смерти.

       Счастье это или беда? Боюсь – беда. Или счастья без беды не бывает? Эх ты, калиф на час.   Балтийский вокзал. Скамейка над обрывом, кукушка с того берега: ку-ку ку-ку. Вот заладила. Так она докукуется. Разбудит, спящее в дебрях, полногласие бурь. Это у тебя обостренно-болезненное восприятие. Что ж ты хочешь – кризисный возраст. Чем пахнет от ангела? Ничем не пахнет. На то он и ангел. Моросит. Маршрутка. Прощально машет рукой. Все еще машет.

       Опять этот ураганный ветер. Все тот же шторм. На валуне, тесно прижимаясь друг к дружке. Чахлый кустик, сотрясаемый бурей, – плохая защита. Высотные коробки новостроечного многоэтажья. Кусок пленки летит, извиваясь, вдоль этажей, как дракон. Гордо реет буревестник над седой равниной моря. Громко декламирует, преодолевая ярость ветра. Со школы помнит. Та же куртка с капюшоном, натянутым на голову, завязанным тесемками под подбородком. Рыбак на берегу возится с резиновой лодкой. С протоки – громогласный хор лягушек. Брачный чертог, Гименей. Их тут тысячи! Миллионы!

       Тополя шумят по-летнему. Продавщица за прилавком: два голубка. О ком это? К военному аэродрому. Солдатик с длинной, как у гуся, шеей. Кусочек свинца, амулет. Впитать каждый атом этого дня, напитаться, как верблюд, на всю бескрайнюю пустыню разлуки. Постараемся не скучать. Начнем писать новую книгу. О, это будет еще одна гениальная книга! Пишется что-то странное: образы ускользают. Как отражения в затуманенном зеркале. Какие-то непонятные, ускользающие образы. Боюсь, что ты от меня ускользнешь, как ускользают твои образы.

       И вот этот день. Яркий, солнечный июньский день. Кто-то бежит по нашему переулку, как преступник, застигнутый внезапным окликом. Мужья, поседев в долголетнем семейном плавании, бросают своих старых жен и уходят к другим, помоложе. Бес сокрушает им ребро. А безутешные жены выбрасываются с седьмых этажей. Вот еще одна стоит в раскрытом окне. А другую поезд уносит на север. Архангельск, Соловки. Прости, прости. В нарастающем стуке колес горестный стон: «И больше я тебя не увижу?!».