Проза

Повесть

(Продолжение)

 

 

 

4

 

В тот день Орлову позвонил начальник полиции и отчитал за то, что уголовный розыск не может доставить в суд какого-то «отморозка». Речь шла о подследственном Жигулёве, который в назначенный срок не явился в суд Балтийского района. Переполоха не было, но неявка в суд могла плохо сказаться на репутации отдела. К тому же была подписка о невыезде, то есть, сами сотрудники доверяли подследственному. И если он сбежал, значит, виноваты те, кто разрешил ему жить дома до суда. Тут ещё и ВИЧ сказал слово: каждый носитель заразы во время эпидемии (а именно так подавалась первая волна инфицированных) являлся социально опасным элементом. ВИЧ должен быть локализован, зафиксирован и ограничен периметром калининградской области. Ходили слухи о том, что собираются делать санитарную зону, чтобы всякий пересекающий границу области имел штамп в паспорте о наличии или отсутствии заболевания. Поэтому Орлов получил от начальника крепкий нагоняй. И дал обещание в кратчайшие сроки доставить беглеца в следственный изолятор.

Выехал на машине дежурного в пять утра, чтобы взять Жигулёва, что называется, тёпленьким.

В городе было тихо. Улица Печатная спала. Машину заглушили в квартале от дома. Водитель остался, а Орлов отправился по адресу проживания Жигулёвых.

Подойдя к двери, он приставил ухо и прислушался. Тихо. Слышен был только гул сквозняков. В такое время, очевидно, все спали. Орлов посмотрел на часы — стрелки показывали половину шестого. Представляться почтальоном по доставке телеграмм, как это обычно делали оперативники, или кричать «вы нас заливаете!» было нелепо. Не кино. Жизнь.

И Орлов решил действовать напрямую, как подсказывала интуиция. С третьего этажа Жигулёв не прыгнет, а родители всё равно ответят на звонок. Орлов несколько раз безжалостно надавил на кнопку. Вскоре из-за двери раздался недовольный старческий голос:

— Кого там нелёгкая несёт?

 

— Откройте дверь, полиция, — громко сказал оперативный сотрудник.

На всякий случай, он развернул удостоверение и приставил к глазку, чтобы была видна фотография.

— Открывайте. По поводу вашего сына. Хорошая новость, — солгал Орлов. — Возможно, решим вопрос без суда.

Виктор Николаевич открыл дверь и впустил оперативника.

В квартире пахло лекарствами.

Орлов представился.

— Это я помогал вашему сыну оформлять подписку о невыезде. Где он? У меня для него хорошая новость.

Виктор Николаевич приставил палец к губам.

— Тише, — попросил он. — Супруга больна. После инсульта. Пойдёмте на кухню, там и поговорим.

Старик выглядел очень уставшим: глаза выцвели, но глядели пристально, недоверчиво, твёрдо. Заметно было, что он не рад утреннему визиту оперативника. Хотя как будто ждал этого. На нём была летняя застиранная тельняшка. Сухие жилистые руки были покрыты морскими татуировками. Он слегка горбился, но по всему было видно, что, в целом, это крепкий сильный от природы человек. Седина обильно запорошила его голову.

Виктор Николаевич указал взглядом на кухонную дверь.

— Проходите, — сказал он. — Я сейчас. Только накину что-нибудь.

Орлов прошёл на кухню, одновременно прислушиваясь ко всем звукам, доносившимся из квартиры, однако ничего, кроме нездорового женского храпа, не уловил. Вынул из папки с документами бланк протокола, приготовил ручку.

— Вы насчёт сына? — вежливо проговорил Виктор Николаевич, набрасывая на плечи спортивную кофту. — Что с ним?

Орлов предполагал, что не найдёт Жигулёва по месту прописки. Более того, ожидал, что родители начнут разыгрывать спектакль. Что ж, игра так игра.

— Руководство решило, что в его деле можно обойтись без реального срока, — соврал он. — Но в суд явиться нужно. Формальности. Протокол. Понимаете?

— Не совсем, — рассеянно проговорил старик. — Уехал он месяц назад, вот единственное, что после себя оставил.

Виктор Николаевич протянул клочок бумаги.

Орлов недоверчиво посмотрел на старика, взял листок и быстро пробежал глазами по тексту. Это была записка от Жигулёва-младшего. Очередной акт дешёвой комедии.

«Уезжаю в монастырь и буду жить там до смерти. Осталось недолго. Поэтому не хочу свои последние дни провести за колючей проволокой. Не ищите меня, я позвоню сам».

— И что? Вы хотите, чтобы я поверил в это? — усмехнулся Орлов. — Филькина грамота. Чушь. Ваш сын над вами издевается. В первую очередь, над вами. Я же не успокоюсь. Ходить буду по расписанию. Сегодня в пять утра. А через неделю в четыре приду. И попробуйте не открыть дверь.

Оперативник начинал закипать.

— Где его комната? Показывайте. А записку можете себе оставить на память о благородном сыне. Думаю, что эту комедию вы вместе сочиняли. Эх, вы. Называется, пожилые люди. Покрываете беглеца. Не понимаете, что рано или поздно он обязательно попадётся. Больной не может без лекарств. Впишется ваш сын в историю. Это я вам гарантирую. Только отмазывать будет некому. К одному сроку автоматически прибавится другой.

Орлов сунул протокол обратно в папку и решительно прошёл в комнату, на которую указал хозяин. Письменный стол, полка с книгами, гантели, боксёрская груша, проигрыватель с колонками. И примечательная дверь с мозаичной росписью из цветов красного мака. И ничего, что указывало бы на недавнее присутствие тут человека. Очевидно, что Жигулёв бежал. Скорее всего, план побега был разработан заранее и согласован с отцом. Разве можно поверить в уход в монастырь? Хорошо. Даже если допустить эту абсурдную мысль, то комната беглеца должна была напоминать домашнюю церковь. Вместо боксёрской груши, наверное, стоял бы иконостас. Вместо гантелей — красный уголок с иконами. Все врут.

— Напишите мне список с адресами ближайших родственников. Сначала местных, потом из других городов, — попросил Орлов. — Вынуждаете отвлекать нормальных людей от нормальной жизни. — Он надавил на слово «нормальный», как будто подчёркивая неадекватность беглеца. — На одной стороне укажите адреса ваших родных, на другой — супруги.

— Жену не трогайте, — сказал старик. — После инсульта она. Нельзя волноваться. Если я говорю, что не знаю, где сын, значит, так и есть. Придёте ещё раз в такое время, дверь не открою. Так и знайте. А если не успокоитесь, журналистов позову. Списки я вам не дам. Доставайте сами.

В этот момент раздался стон разбуженной женщины. Жигулёв-старший с гневом посмотрел на полицейского и ринулся в комнату.

— Соня, успокойся. Всё хорошо. Ещё полежи.

Орлов молча прошёл к выходу, понимая, что сегодня он ничего не добьётся.

 

5

 

Наступил период трезвости поневоле. Как будто кто-то невидимый остро взмолился за Жигулёва, и был подан дар чуда наоборот: Андрей пил водку, как воду. Всё алкогольное обернулось водой. Словно внутри него была раскалённая печка, в которой одинаково быстро сгорали градусы, пища, никчёмные мысли, желания. А на выходе была только одна мечта — примириться с самим собой. Когда поддаёшься на внешнее, сам себя загоняешь в углы. Психея вслепую пробивает путь на волю. И цепляется за любую соломинку, принимая её за спасительные брёвна.

Пил с мужиками, шутил с остальными, но внутри себя был мрачен и трезв. Попался однажды в полицию. Ночью шёл после долгой работы домой, а по дороге привязались патрульные. Составили протокол за появление в общественном месте в нетрезвом виде —курам на смех: какая нетрезвость, когда вино не берёт? И всё же составили, потому что у них такая работа. Отвезли в отдел, где Жигулёв ночевал в камере. Мысли гонялись, как на привязи. Неужели нелепость? Разве можно пропасть по пустому счёту? Молился Богу неведомому, если это можно было назвать молитвой. Просил отчаянно, сам не зная, чего. Наверное, свободы, распорядиться которой по праву не умел. Утром пришёл участковый, усталый, приветливый. Намекнул, что может помочь выйти отсюда без протокола — ведь ему не нужен протокол? Конечно, не нужен. Сколько? Всего лишь половина зарплаты. Идёт. По рукам. Там же вопрос решили. Наличность отдал участковому в обмен на закрытые глаза Фемиды.

— Послушай, я собираюсь своё дело открывать. Участковая служба достала. Если могу напоследок добро сделать, делаю.

— Спасибо, брат, ты меня выручил. Не хочу, чтобы на работе узнали о протоколе. Начальник строгий. Уволить может.

— Ну, по рукам.

Пронесло. Выдохнул. В этот раз пронесло, лишь краями опалило душу. Страх не иссяк.

Как будто способен был воплощаться из мыслей. Был ночной город (уже был!), патрули, вопросы, паспорт, который выпархивал из кармана вместе с «соломкой». Стоп! Нужно размыть бесконечный страх, чтобы не притягивал происшествия. Необходимо изгнать из себя калининградскую дурноту, чтобы высвободить пространство для света. Только на словах это кажется просто. На деле — семьдесят семь потов сойдёт, пока...

В свободное время начал много читать, жадно впитывая в себя чужие идеи, которые казались ему полезными. Соломины превращались в краеугольные камни. Мечтательное казалось прочным и настоящим. Съедалось всё, превращаясь из вина в воду: древнекитайская философия, путеводители дзен, книги по чёрной и белой магии. Мастера средневековой игры в бисер вместе с ним размышляли о воле.

Что есть воля? Инструмент воздействия на окружающий мир и себя самого. Жигулёву хотелось научиться управлять желаниями. Волшебство из древней коробки. Философия сказки для детства. Но кто из нас не ребёнок в душе?

Только человек, способный обуздать свои собственные эмоции, сумеет влиять на других. Сильная воля привлекала человека, в котором задыхался послушный закону гражданин, возбуждала нервы, давала иллюзорное ощущение твёрдой почвы под ногами. Нужна была самодисциплина из-за частых приступов малодушия, которые случались с ним всякий раз, когда он оставался наедине с собой. Сердцевину страха он определил — паническая боязнь смерти. Но умрут все. Тогда почему столь сильна тревога? Всякое живое боится смерти. И это нормально. Естественно. Однако есть сверхъестественное, когда не боишься ничего.

Всплывали исторические примеры. И люди, которые с помощью воли творили чудеса. Если веруешь, что гора ввергнется в море... По вере вашей даётся... Жигулёв зачитывался подобными текстами. Управлять страхами — значит, всегда побеждать. На какое-то время увлёкся магией. Голова закружилась от ощущения, что он сумеет добиться невозможного... как повторял сам себе в письмах к Наталье — «выживу назло» —нелепость и дичь, конечно, но в то время — ощутимый помощник в духовных копаниях. Теперь он верил только в себя, как когда-то учил его отец в детстве — «только в себя, в свои силы!». К Боженьке бегут слабые, а Жигулёв не из таких! Будучи человеком дела, он тут же начал практиковать простейшие магические приёмы - к примеру, когда простужался и начинал заболевать, проделывал следующее: прежде чем лечь спать, резкими волевыми усилиями внушал себе мысль о том, что завтра утром проснётся абсолютно здоровым, вбивал в мозги эту мысль как молотком гвозди. Помогало. Приказ самому себе. Иногда пробовал оказывать волевое воздействие на людей. Заканчивалось это действие обычно смехом. Однажды Андрей позволил эксперимент над молодым гравёром Левоном, тем самым, который не так давно бросился перевязывать ему руку, и с которым Жигулёв по-товарищески сблизился. Перед обеденным перерывом Андрей с таинственным видом подошёл к приятелю, долго и пристально смотрел ему в глаза, отчего тот начал боязливо коситься на Жигулёва, потом обладатель тайными знаниями улыбнулся и твёрдо сказал: «Сегодня, перед тем, как заснуть, ты вспомнишь о розовом слоне... слышишь? О розовом слоне! Вспомнишь мои слова, представишь розового слона и потом спокойно заснёшь. Ты меня понял?». Обескураженный гравёр засучил рукава, чтобы отвесить шутнику оплеуху, но Жигулёв вовремя ретировался, сказав, что проверял Левона на чувство юмора. Первый магический опыт был с треском провален, однако на следующий день Левон с улыбкой признался, что и в самом деле долго не мог заснуть, пока не представил себе этого долбанного розового слона, будь он неладен!

— Лучше бы ты убил меня памятником, — с улыбкой сказал Андрей.

— Ещё раз проделаешь со мной эту штуку, убью, - ответил Левон.

Жигулёв учился держать в узде свои нервы. Шутил, что «становится невольным праведником». Да, так и было: если бы жизнь не загнала его в острые углы, он так и продолжал бы на скоростях бежать по прямой, или, точнее, наклонной. И мог бы на ходу и не заметить, как выпал бы из реальности. Один шаг — и ты на другой стороне. Многие из тех, кто кружил в поле притяжения «пятака», в какой-то момент срывались и устремлялись в противоположную сторону —от центростремительной к центробежной силе. Избыток лекарства или плохое качество выталкивали моментально в область, где царила больничная жизнь в окружении ангелов в белых халатах, или сразу туда, в перспективу вечной жизни. Что там? Никто весточку не присылал. Наверное, не хуже, чем в этой. Люди появлялись на «Родине», потом исчезали, и никто не интересовался, куда пропал человек. Век жизни на «пятаке» был недолгим.

О духовном он думал мало, чаще о психике, которую необходимо было держать с помощью воли. Внешне выходило. Он научился казаться безмятежным в минуты острых переживаний, контролировать себя в публичном пространстве, общаться с людьми так, словно не было в нём таинственной заразы, которая пугала миллионы. Но психика так устроена, что всё сдавленное рано или поздно отзывалось в подсознании. И ладно, если бы только во снах, в которых у него из кармана выпархивала «соломка», и он был придавлен тревогой и ужасом бесконечных повторов события. Мелочь. Несколько мысленных трюков утром, и от кошмара не оставалось и следа. Тяжелее было в близком общении с женщинами. Тут изворачивался ум, который находился в плену могучей и древней стихии — желания. И не всегда из этой борьбы удавалось выскочить без потерь.

Однажды на съёмную квартиру поздно вечером забрела молоденькая подвыпившая соседка Галя, которая попросилась переночевать у него под надуманным предлогом, что её будто бы не пускают домой родители. Её желание близости было очевидным, девушка объяснила, что Жигулёв наполнил ей какого-то кумира из мира музыки, и она решила таким образом реализовать мечту. Галя была пьяна, развязна, симпатична, соображала плохо. И почти валилась на Жигулёва с порога. А он был трезв. Если бы он дал слабину и выпил с ней пива, наверняка, не смог бы обуздать желания, и произошло бы то, что с ним однажды случилось при похожих обстоятельствах. И потом больно жалило его нервы, когда он молил Бога о том, чтобы девушка не заразилась. Хотя и успел в последний момент надеть защитный шлем. Но кто знает? Все находились под влиянием пропаганды, и газеты шумели о заразе, и почти не писали о том, как вообще люди получают заражение.

Много здоровой мужской энергии пришлось укротить в ту ночь Жигулёву, чтобы не прогнать соседку. Он уложил её на диван, а сам, несмотря на смешные пьяненькие протесты симпатичной девушки, лёг на пол, не раздеваясь. Полночи не спал, а утром выпроводил её восвояси, объяснив соседке, как она к нему попала.

— Ты сказала, что я похож на кумира. И желала близости с ним, а не со мной. Между нами ничего не было. Всё нормально? — спросил Жигулёв у двери. — С родителями не нужно объясняться?

Девушка находилась под парами вчерашней выпивки, бессмысленно улыбалась, потом сказала:

— Я медсестра в поликлинике. День вчера не задался. А вечером был спирт. Не помню ничего. Ва-а-аще ничего. Но тебе верю. Домой. Душ. У меня смена. На кумира? Аааа…У меня Маликов кумир. А ты не похож…хм…кумира…

— Ну и хорошо. Очень хорошо, что я не похож на Маликова. Слава Богу.

И она ушла. А Жигулёв выдохнул — кажется, получилось взять под контроль то, что обычно обуздывать не удавалось — собственное естество.

Говорят, что бес проникает через сны. Верно. Чем твёрже с мыслями борется трезвая воля, тем сильнее происходит выхлоп во снах. Кошмары напоминали разряды молнии после удушающих дней. Были яркие, запоминающиеся, выпуклые, цветные. И озаряли собою душевное пространство. И оставались в памяти.

Часто повторялся один и тот же сон про людей с камнями.

Будто находится он в незнакомом городе, чем-то похожим на старый Калининград: низкие мощёные улочки, заборы из красного кирпича, кованые решётки на окнах; всё жестко и прочно пригнано друг к другу; заострённые крыши домов с рыжей черепицей, шпили старинных построек, не то кирх, не то костёлов. Низкое тёмно-серое небо, всегда готовое сбросить густой и холодный дождь... Жигулёв идёт в сторону больницы, похожей на старую городскую инфекционную, на фасаде которой ещё не до конца выцвела чёрная немецкая готика... какая-то надпись. Больница обнесена глухим забором. Кругом темно и сыро. Андрей подходит к воротам и вдруг спиной ощущает, что движение людей по этой улице внезапно прекращается. Он это чувствует кожей, всеми клеточками обнажённой души. Медленно поворачивает голову и видит, что люди остановились и смотрят прямо на него. Правые руки свои держат за спинами, и Жигулёв ясно понимает, что в руках у них камни. С застывшими недобрыми лицами они ожидают какого-то приказа, для того чтобы в один миг расправиться с носителем ВИЧ, закидать камнями, совершить публичную казнь. Пробуждался Жигулёв не от страха, а от непонимания. За что? Ему хотелось кричать всему миру: «За что?». Он быстро приходил в себя, но настроение из сна сопровождало его в реальной жизни. Он мог казаться беззаботно весёлым в компаниях, шутить и смеяться, но время от времени вдруг всплывал вопрос: «За что?». Ответа не было. Пока, во всяком случае.

Однажды Жигулёв прочитал в газете письмо разгневанного пенсионера, который требовал сослать всех ВИЧ-инфицированных в отдельную зону, сделать что-то типа лепрозория.

Пенсионер призывал не жалеть меньшинство ради здоровья большинства — логика железная. К тому же автор письма был начитан и хорошо разбирался в библейских терминах. Он предложил заставить аспида (змея) есть самого себя. Не просто так СПИД и аспид имеют один корень. «В конце концов, — рассуждал он, — на подводных лодках существует приказ задраивать повреждённый отсек вместе с матросами ради спасения всего личного состава».

Далее доморощенный философ развивал тему лишних людей — ни больше, ни меньше. Ещё, дескать, древнегреческий мыслитель Платон писал об этом: во все времена при любом государственном устройстве какую-то часть общества будут составлять так называемые «лишние люди», проще говоря — отбросы общества. Так устроен мир: лишние люди - это маргиналы, склонные к самоуничтожению. И добиваются они этого разными способами, кто алкоголем, кто веществами, кто войной, бандитизмом, бунтами, революциями. Иными словами, лишний человек — это тот, кто бунтует против государства. А оно, по мнению мыслителя, превыше всего.

Поэтому щадить горстку паршивых овец не надо. Нужно сохранить всё стадо».

Наверное, государственник, подумал Жигулёв, когда перечитал статью, крепкий государственник. За национальные интересы радеет. Как Гитлер.

А если таких пенсионеров много? Если большинство населения видит в каждом скрытую угрозу? Если нас действительно нужно ограждать от здорового общества, лишая свободы перемещения? А что? Тогда один путь — в монастырь, как в придуманной записке Орлову. Монастырь — прибежище для лишних людей. У Бога нет ненужного человека. Лишнее – это придумки государственников, лишённых сострадания. Наверное. Но я и монастырь — вещи несовместимые. Прав Орлов. Там где нет жизни, туда слетаются орлы. А во мне жизни много. Чувствую. Пока энергия не иссякнет, буду бежать — так устроен. К центру ли? А может быть, на крыльях от центра? Но пока есть силы, надо бежать. Когда рухнешь, не будут жалить вопросы: почему не бежал? От кого? От государственных пенсионеров, желающих задраить нас в отсеке подводной лодки. От подвижников сыска, которым наплевать на жалость. Мы нужны им для показателей их жизнедеятельности — пищевой планктон. Чем больше нас выловят, тем больше получат денег. И от этого яд наш крепнет, настаивается. Мы превращаемся в живые мины — только тронь и получишь стократную отдачу. Наверное, есть такие заряженные идиоты, которые реально пользуются своим оружием, чтобы заразить. У меня по-другому: скорее сам загнусь, нежели отравлю кого-то ядом. Мутировать. Новое подвижничество. Мутировать, чтобы вирус отпал сам собою. Раз не придумали новый яд, чтобы изгнать старый.

 

6

Весна пролетела быстро.

Воскресающая природа прошелестела мимо человека бегущего. Не одарила Жигулёва свежей порцией залогов на новую жизнь. Не опалила запахами пробуждения. Он был глубоко в себе. Не покидала душу заноза от ночи, проведённой рядом с женщиной в броне вынужденного целомудрия. Раннее солнце и зелень вокруг способствовали новой боли.

Весна была быстрой, трезвой и нервной - в неё хотелось всадить скарпель и треснуть молотком, чтобы высечь буковки: «Не люблю. Не хочу помнить. Не скорблю». Да. Весна успела задеть самый тонкий нерв Жигулёва и тут же провалилась в лето — в бездонный июнь, тряхнувший страну дефолтом. Цены в очередной раз резко подскочили вверх как температура у хронически больного, а зарплаты ушли в партизанское подполье. Расписывались за одну цифру в ведомости, получали много больше в конвертах. Однообразная работа, плохое питание (теперь почти все заработанные деньги уходили на оплату жилья) выматывали Жигулёва, рождали в его душе протест. Гравёры вынуждены были затянуть пояса. Хотя заказов стало много больше. Люди умирали в геометрической прогрессии. Новых работников не принимали, экономили, а, стало быть, расценки на каждый выбитый знак упали. Мужики стали выпивать заметно больше, закусывать меньше - такой случился парадокс. Народонаселение убывало. И меньше стало богатых клиентов, которые увековечивали память об усопших в граните, то есть в дорогом материале. Не жалели денег бандиты и цыганские бароны. Не скупились на памятники. Кто-то из гравёров шутил: чем богаче памятник, тем больше грехов. И у всех была броня от рефлексии — водка и работа. Плевать на высокие цены и смертность. В глазах начинала светиться жизнь, когда приходил заказчик на чужое посмертие.

Жигулёв тянул работу по мере сил, и однажды чуть не сорвался. В конце июня ему приснился очередной сон, после которого пробуждаешься с одним желанием — выбраться на «пятак» и купить лекарство. Такие видения паразитировали на выздоравливающей психике. Он называл это «тыловой контузией». Был в Москве, когда бежал, купил там пайку белого у тёмных, примерно так, как это случилось в реальности, и у него совсем закончились деньги, совсем. Последнюю мелочь потратил на метро и вышел на станции у площади трёх вокзалов. До поезда оставалось чуть больше часа. Не было возможности купить воды или зайти в туалет. Жигулёв вытащил из кармана «машинку», нагнулся к асфальтовой луже, набрал воды — она была мутная, грязно-серая, — затем шмыгнул в ближайшую подворотню, спрятался за контейнеры с мусором. Вылил воду из «машинки» в пластмассовую пробку, высыпал белое, зубами выдернул из сигареты ватный фильтр, насадил его и начал медленно вытягивать поршень, выбирая раствор. Потом принялся лихорадочно искать «столицу Австрии», но не нашёл, и в этот момент проснулся. Тыловая контузия держалась всё утро. Перетаскивая на работе тяжёлые заготовки для памятников, шлифуя мраморные плиты, вырезая на них цифры, буквы и розочки, Жигулёв думал только об одном - как побороть искушение? Как избавиться от угнетенного состояния духа? Как не сорваться?

Помог Левон.Предложил пойти обедать на крышу цеха. Заодно выпить пива, позагорать. Одно из маленьких удовольствий потогонной работы — пауза величиной в две банки пива и трёх бутербродов с колбасой. А ещё можно было покурить и помечтать под лучами летнего солнца. Жара в тот год была несусветная. Напротив ритуального цеха высилась Богородичная церковь. Купола напоминали глиняные куличики. Мощёные тропы вели вверх по косогору и обрывались гладкой доской широких асфальтированных улиц студенческой части города. По тропам тянулась живая вереница бабушек, молящихся о дожде. Какие-то требы исполнялись священником на улице возле придела. Возможно, поминали усопших, а, может быть, усиленно просили небесную влагу. Так или иначе, с крыши цеха открывалась церковная жизнь. Колокольня молча взирала сверху на ритуал, а ритуал с безразличием усталости глядел на колокольню. Всё как в жизни: небо в безмолвии смотрит на землю, а земля голосит к небесам. Кто кого слышит?

Перевязали головы влажными тряпками, чтобы не напекло. Разделись до плавок, улеглись на тёплый настил, хлебнули пива, потом Левон спросил:

— В гравёры за деньгой подался?

— Не знаю, — ответил Андрей. — Мало, что умею делать. Резать буквы, гнуть железо. Учился на юриста. Не потянул.

— А дальше? — спросил Левон. — Заработаешь. Половину отдашь за жильё. Остальное на выпивку. Ты женат?

— Никогда не был, — соврал Жигулёв. — Есть знакомая, которая пишет. В Калининграде живёт. Возможно, приедет в гости. Если получится.

— Мою невесту ты видел, — сказал Левон. — В университете учится. На химическом. Думаем пожениться, для этого деньги нужны. Вот и вкалываю. Благо, шеф разрешает по ночам приходить. Не жарко, в цеху один, никто с водкой не лезет. Да и водка уже не лезет. Знаки у себя в записной книжечке отмечаю, чтобы бухгалтерия не надула. Светка с нашим шефом путается. Бухгалтерию проверять надо.

— А что, бывало такое?

— Бывало. Нарубишь тысячу, а заплатят за пятьсот. Дескать, не предоставил вовремя накладную. Латыш не считает точки с запятыми за знаки. А ты всё равно ставь. Не в носу ковыряемся. Камень режем.

Солнце припекало. Разомлели от пива и жары. Уставились в небо.

— Сила жизни, — пробормотал Левон.

— Ты о чём?

— Год назад в аварию попал. Думал, не поднимусь. Полгода на колёсах.

— На колёсах?

—Да. На тех и других. В коляске перемещался. Думаешь, там есть что-нибудь? — спросил Левон, указывая пальцем на небо.

— Не сомневаюсь.

— А я сомневаюсь. Когда в нас въехал грузовик, я провалился в чёрную дыру. Очнулся в реанимации. И никакого света в конце тоннеля. Выдумки. В университете учился с Маринкой. Химию изучал. Понял, что всё вокруг нас это химия. И мы тоже химия. И наши чувства — химия. И Бог, наверняка, химия.

— Главное — не химера.

— Ты о чём?

— О химии.

Жигулёв с удовольствием подставлял под лучи солнца локтевые сгибы с заживающими ранками. На фоне татуировок «дорожки» выглядели частью паутины, лучом «столицы Австрии». Можно было спокойно надевать открытые футболки. Ещё одна степень освобождения — незначительная, но приятная.

— Осенью уйду в своё дело, — сказал Левон. — Свадьбу сыграем, потом начнём оборудование закупать. Маринка вывела состав из пластика. Не нужно буквы рубить. Всё делает лазер. Материал лёгкий и прочный. Латышу сказал. Посмеялся. Говорит, что спроса на такие памятники не будет. Психология населения не та. Дескать, привыкли к камню веками. А пластик лёгкий, ветром сдует. Не понимает ничего в химии. Я тебе предлагаю. Пойдёшь ко мне? Ты на юриста учился. Можешь в бумагах помочь. Пойдёшь ко мне?

— Подумаю, Левон.

— У Маринки подруга есть. Очень красивая. Не замужем. Хочешь, познакомлю?

— Спасибо, Левон, у меня есть женщина в Калининграде.

— Так в Калининграде! А ты здесь.

Жигулёв млел от пива и солнца, блаженно жмурился, кивал головой, соглашаясь на то, что никогда в его жизни не будет, и упивался тем, что собеседник не ведает, в каких разных статусах они пребывают. Он чувствовал себя шпионом, посланцем иных планет, актёром реального действа. Это щекотало нервы, но не вносило в самоощущение полноты. И всё же он был рад этой минуте, несмотря на то, что вся она держалась на мечтательной лжи, на том, что добрый парень Левон ничего о нём не знает и не должен узнать, иначе - где же тот памятник, который падёт на голову блаженного лжеца?! Нет, Жигулёв был счастлив именно этой минутой пустого полупьяного мечтательного бреда. А ещё он был благодарен Левону за то, что тот, сам того не ведая, отвёл от него стороной тучи — избавил от приступа «тыловой контузии».

Конец июня принёс удушливо жаркие дни, от которых нельзя было укрыться. Волга поблескивали вдали серебряной лентой, и казалась миражом с крыши гравёрного цеха. Всё плавилось. Патока сползала с миниатюрных маковок глиняной церкви, а колокольня и вовсе была пластилиновой. Плавилось небо. Плавилась земля. Головы плавились. В безупречно чистом голубом небе замирали птицы, похожие на кусочки сажи от выхлопов ночной кузницы. Потом исчезали, как будто растворялись в нагретом грунте гигантского холста. Марево. Зной. Думать больно. Не думать тяжело. Вереницы церковных бабушек превратились в живые молитвенные чётки. Жара. Не спасало пиво. Цех давал временное облегчение. К холодному камню прилипали разгорячённые тела; рабочие смывали с лиц густую мраморную крошку, как крем, потом разбредались по закуткам, что-то в себя вливали и, как заведённые, шли высекать слова. «Любим. Помним. Скорбим».

Заказы напирали.

Старались горожане использовать отпускные дни. Гравёры вкалывали без выходных. Жигулёв плохо переносил жару. В Калининграде лето было другим — влажным и ветряным.

В один из дней у него подскочила температура. Впервые за время инфицирования. Жигулёв от природы был крепок и легко переносил на ногах любую простуду, но тут забеспокоился: это могли быть первые симптомы болезни. Он крепился, но однажды допустил брак — на одном из памятников перепутал дату смерти, и розочку выбил не там, где положено. Латыш подошёл, задумчиво погладил рыжие усы подковкой и предложил пару дней отдыха.

— Зайди в бухгалтерию к Светке. Выпишет аванс. Поезжай из города на природу. Отдохни. Не пей только.

Жигулёв поблагодарил шефа и на следующий день отправился на электричке в лес в кировском направлении. По словам Левона, там находились заповедные лесные места.

— Выскочишь на первой станции и сразу увидишь, куда дачники идут. Шагай за ними. Попадёшь в рай.

Проезжая мост через Волгу и глядя на сверкающую гладь с множеством маленьких точек — надувных лодок и рыбаков, — Жигулёв снова почувствовал зависть к тихой спокойной жизни. Вспомнил добрую самаритянку Наталью, которая теперь казалась ему почти родным существом. Задумался над своим неустойчивым положением человека бегущего и, одновременно, мечтающего остановиться. Достал походную фляжку, глотнул коньяка. Уныние не проходило. Температура и лихорадка тоже.

Выйдя на первой станции, он обратил внимание на большое количество молодых людей, небрежно прогуливающихся по платформе. Почти у каждого в руках была полуторалитровая пластиковая бутыль с водой. Время от времени они почёсывали руками лица и прикладывались к водичке. На ходу засыпали. Шли на бреющем. На честном слове и одном крыле. Типаж знакомый. До боли под ложечкой. Коньяк заиграл. В кармане зашевелились деньги. Чёрт возьми. Вышел на первой станции и попал в рай. Кто ж знал это? Настроение рваное, злое. Хочется остановиться и вогнать лекарство в «столицу Австрии». Всё знакомое и близкое. Протяни руку. Коньяк толкнул изнутри — действуй. Рефлексировать будешь потом.

Жигулёв спустился с платформы, присел на лавку. Ещё раз приложился к фляжке, закурил. Сердце защемило, когда он вспомнил ощущение лекарства. Утешение. Ему срочно требовалось утешение. Плевать на всё. Два дня отгулов. Чудо какое-то: на первой станции и… Денег много. «Машинки» нет. Не проблема. Попрошу у парней. Или с земли подберу - зараза к заразе не пристанет. А если кого-нибудь подогреть? И за лекарством сгоняют и «машинку» найдут. «Пятаки» живут по одним законам. Жигулёв поднялся с лавки и направился к двум паренькам, стоявшим поблизости.

—  Привет, пацаны. Взять поможете?

Молодые люди недоверчиво посмотрели на незнакомца. Они были в состоянии невесомости. Покачивались, как стебельки. Худосочность болезненная. Кажется, подуй крепкий ветер и унесёт. С минуту потирали носы, пытались открыть глаза.

Наконец, один из них, с козлиной бородкой, прошепелявил:

—  Не похож. Ты откуда?

Жигулёв в самом деле мало напоминал человека зависимого: спортивная фигура, крепкие мускулы, запах алкоголя.

—  Нет. Не похож, —  повторил другой. —  Палево.

—  Сами вы палево, —  взорвался Андрей. Нервы были натянуты. Захотелось ссоры. —  Вы ещё не родились, когда я на лекарстве сидел. Возьму у других.

—  Погоди. Не кипятись. Презик есть?

—  Зачем презик? В машину выберете сразу.

—  Машина есть?

—  Нет машины. Есть деньги. Кидать не советую.

—  Несколько точек, в натуре, —  важно сказал длинный. —  На вынос не дают. Глотать нужно с леской. На кишку кидаешь, а петлю на зуб. Ты что, не местный?

—  Не местный.

—  Сразу видно. У нас не кидают. Спросят. В натуре. Можешь не переживать. Лавэ давай. Жди тут. Короче, мы с Коляном сходим. «Машину» принесём.

—  Может быть, в дом введёте? На месте и сделаем. С меня подогрев.

Ребята снова переглянулись, длинный покачал головой.

—  Не получится. Если приведём постороннего, точка для нас закрыта.

—  Да ты не бойся, братишка, —  ухмыльнулся второй, открывая редкие ржавые зубы. —  У нас не кидают. В натуре.

Жигулёв задумался, вытащил бумажник, засветил купюры, чтобы друзья не испарились, а вернулись к деньгам, вытащил пятисотенную и протянул длинному.

—  Этого хватит? —  сказал он. —  Мне двушку, остальное вам.

—  А ты будешь ещё брать? —  полюбопытствовал длинный.

—  Если лекарство хорошее, возьму.

—  Так давай сразу, —  встрепенулся приятель. —  Зачем лишний раз рисковать?

Жигулёв покачал головой, отмечая похожесть пятачковых диалогов, усмехнулся и отправил бумажник в карман.

—  Принесёте, сделаю, там будет видно. Я вас не знаю.

—  Ладно, —  сказал длинный, забирая у Жигулёва купюру. —  Жди возле каменного туалета на станции.

Пошатываясь, парочка направилась в цыганский посёлок. По дороге зависали на полусогнутых ногах, потом приходили в себя и вновь шли, если это можно было назвать ходьбой. Скорее, плыли над землёй, как фантомы.

Жигулёв проводил их взглядом, выбрал местечко на траве недалеко от туалета и присел в тени старых лип. Утром жара была сносная. Не прибивало. По перрону расхаживали молодые люди, ожидая поезда. Время текло. Друзья не появлялись. Жигулёв допил коньяк и рассмеялся. Наивный идиот. Нашёл, кому довериться. Они сотню раз забыли про обещание. Валяются где-нибудь на травке и посмеиваются над чужаком. Или спят. А я жду неизвестно кого и что. Выбрал дополнительные пять минут, выкурил сигарету.

Собрался уходить, как вдруг увидел знакомую парочку. Фантомы направлялись в его сторону. Шли с закрытыми глазами, останавливались, о чём-то спорили, жестикулировали руками, впадали в сонный ступор, потом просыпались и шли дальше. До Жигулёва не дошли. Возле большого тополя рухнули на траву и стали выяснять отношения, закрыв лица бейсболками.

Жигулёв разобрал слово: «короче». Всё остальное проговаривалось на инопланетном языке.

Андрей подошёл.

—  Ну, что? —  спросил он, присаживаясь рядом на корточки.

—  В посёлке мусор на мусоре, короче, —  с закрытыми глазами стал плести длинный. —  Здесь твоя двушка, в натуре. Мы уже...короче.

Достал из кармана «машину».

—  Можешь не бояться. Не болею.

—  Угу.

Жигулёв взял лекарство, зашёл за тыльную сторону туалета, присел на корточки и сделал в ногу.

Потом каялся, потому что на лекарство накинул алкоголь. Решил прогнать одного беса другим, купил в привокзальном буфете закуску и водку, отправился на берег озера, где приговорил ноль пятую в одно лицо. Купался и загорал, предчувствуя завтрашнюю болезнь. На обратном пути много ходил пешком по городу, пока не утомился и не свалился в постель почти без сил.

Через неделю Жигулёв получил от отца письмо, в котором тот рассказывал о визитах Орлова. Фотографию сына в газетной рубрике «разыскивается полицией» аккуратно вложил в конверт. Написал отец о плохом здоровье матери и о собственных проблемах с сердцем.

«Мать плохо соображает. Орлова приняла за тебя. Бросилась целовать. Плачет. Говорит, что у людей нет сердца».

Написал, что несколько раз их навещала Наталья, расспрашивала об Андрее, даже прослезилась... так, что отцу показалось, что эта чудная девушка неравнодушна к Жигулёву-младшему.

«В местной газете», —  сообщал отец. —  Вышла статья о каком-то уникальном армянском препарате, который будто бы излечивает все болезни. Журналисты тему не оставляют: следят за «Арменикумом», ищут волонтёров для испытания нового лекарства от СПИДа».

А вскоре подоспело письмо от Натальи, в котором она рассказывала о переменах в своей жизни. С оптимизмом, радостью, душевным подъёмом. «Всё меняется на глазах», —  писала Наташа. —  «Ты не поверишь. Из молодёжной газеты ушла и устроилась в центр профилактики. Ездили на конференцию в Польшу. Молодёжи много. Все разные. Если бы ты видел, как преобразился город, не узнал бы. Кругом мероприятия, посвящённые ВИЧ. Стигма осталась, но горожане в целом стали снисходительнее и добрее. Раньше был панический страх. Теперь информации больше. Администрация доверила мне возглавить молодёжную ассоциацию лидеров. Мы волонтёры. Помогаем справляться с диагнозами, выезжаем в колонии. Была недавно в Гвардейске, там лагерь с ВИЧ, видела твоего знакомого Ф. Ему дали пять лет за кражи. Любопытный товарищ. На груди крест нарисован на полгруди. Говорит, что в Бога уверовал. Один из наших подопечных согласился под кураторством газеты войти в экспериментальную группу испытания «Арменикума». Врачи не доверяют. Говорят, что это не волшебная пилюля, а палка о двух концах. Препарат стимулирует иммунитет, но не лечит, а даёт временное облегчение. Пациентам ждать некогда. Поэтому вокруг всего нового такой ажиотаж. Сроков никто не знает. Надеются на чудо. В Москве объявился иеромонах, который утверждает, что в его приходе будто бы исцелились от ВИЧ два человека. Журналисты раздули сенсацию. К нему паломники бросились со всех краёв, а от официальной медицины никаких комментариев. Считают его сумасшедшим. В центре мы начали оформлять стенд памяти тех, кто скончался от СПИДа. Первого декабря пойдём по улицам с плакатами. Самой молодой нашей пациентке двенадцать лет, самому старому шестьдесят. Держись. Надеюсь на встречу».

Жигулёв обратил внимание на то, что привычного «целую» в конце письма не было. Значит, явилось новое, которое вытеснило старую привязанность. И всё-таки она не стремилась порвать нить. Это хорошо. Необходимо иметь в душе хоть один уголок, куда мечталось бы вернуться. В родном городе таких уголков оставалось мало —  одним из них была Наталья. Впрочем, сохранялась двойственность: добрая самаритянка олицетворяла место побега. Обернуться на «Содом и Гоморру», по мнению Жигулёва, означало проявить малодушие и превратиться в соляной столб. Когда бежишь, не оборачивайся назад, чтобы не опалить себя воспоминаниями. Церковные люди знают это и просят избавления от лютой памяти. И это правильно.

«Счастье, что живу вдали», - подумал он, вспоминая тяжёлую психологическую атмосферу города накануне бегства. – «Лучше не тревожить себя впустую. Много сил уходит на рефлексию. И всё время всплывает тема потустороннего. Как только разбередишь память, так непременно замаячит нечто пугающее. Не думать. Нездоровое всё, что не имеет объяснения. Береги силы. Так и надо жить. Когда придёт то неизбежное, нужно принять без испуга. Как я могу поверить в то, что не вижу и не чувствую? Вирус? Говорят, что он где-то во мне. И что будто бы живёт внутри меня своей жизнью, крепнет, годами не даёт о себе знать, а потом выскакивает вдруг, как разбойник и отравляет ядом. Как я могу поверить в это? Ретро. Слово замшелое. Из прошлого. Странное слово. Из бабушкиного сундука. Не думать. Не скорбеть. Не любить. И забыть о невидимом зле навсегда».

Но забыть не получилось. В середине декабря внезапно подскочила температура, лихорадка и слабость в теле свалила его в постель. В гравёрной мастерской всех работников отпустили в зимний отпуск. Как только первые морозы, ещё ноябрьские, сковали почву, работы на кладбищах прекратились, и до первой весенней оттепели заказов на памятники, как правило, не поступало. За летний сезон Жигулёв неплохо заработал, поэтому мог позволить себе немного поболеть. Немного? Опять странное слово. В его положении «немного» означало то, что невидимое семечко «ретро» пустило первые корешки.

Жигулёв попрощался с иллюзиями волшебной воли, теперь понимал, что вытащить себя за волосы из болота может только один персонаж вселенной —  выдуманный барон. К постели придавленный, он смирялся невольно с тем, что есть силы выше его фантазий.

Стучали часы-ходики, а он засыпал, просыпался, вытирал холодный пот, потом снова не то засыпал, не то просыпался. Сбился комок из жара и мыслей. Странный комок, который катился сам и увлекал за собой больного. И он размышлял, если это можно было назвать размышлением:

«Я кое-что знаю. Я кое-что видел. В бреду или явно. Не важно. Мой бред и есть явь, а явь бред. Кто бывал в этом чувстве, тот помнит, что все фантомы несчастий или призраки лиц утекающих – это мыльные пузыри, но реальность, такая же ощутимая на ладонях, как снег. Как вода из лопнувших мыльных шариков. Я видел детство, когда маленький мальчик был королём всех вселенных, и мог убедительно вглядываться в будущее сквозь стекло растянутых мыльных пузырей на ладонях. Где тот мальчик, который прозревал будущее и не смог увидеть несчастье? Нет его. Остался взрослый человек с тем же именем, который не может прозреть дальше собственного носа. А что-то, тем не менее, было в бреду. Всплывала явь, но иная. И к ней можно прислушаться —  она приносит гул вечности, соединяя прошлое с настоящим. Что-то снилось. Или не снилось, а виделось рядом с телом. Не помню. Но знаю. Странное чувство свободы. Не помню, а знаю. Какое-то облако новой реальности. Протяни руку, и она коснётся тебя. Что-то из храма. Не знаю. Кажется, из храма. Я там бывал, но не был. Моя оболочка входила с нелепыми мыслями, обводила склерами глаз своды и косилась на очертания прихожан, а душа рвалась через стены наружу —  я помню это. И потому знаю. Пытался следить за невидимым вирусом, а он следил за мной. И когда я поддался на искушение, тут же выскочил из меня и ужалил. Как змей библейский —  в пяту. А у меня не хватило сил тут же ответить ему копьём смертоносным в голову. Так что же я знаю? Перекосилась реальность, стала иной. Копьё —  моя безупречная вера. Когда было такое, чтобы я верил так, что не оставалось ни капли сомнений? Разве что в детстве. Помню. Как являлся домой после школы, нырял в уборную, высекал лист дневника, и мысленно обращался к седому дедушке в красном кафтане. И верил —  как никогда —  верил в чудо. И оно случалось. Но теперь сомнения вошли в мой разум. Не верю в красного дедушку. Не имею копья. Не выходит схватить что-то новое. Всё увлекает меня в детство. К чему это? Давно не ребёнок. Но в вере — да! Сущее дитя. Успокоиться. Как-то надо. Трясёт. Лихорадит. Значит, живой. Если так нужно кому-то, значит, жить буду. И высекать стану не только надписи на чужие могилы. Не только листочки из дневника жизни, как делал в детстве. А теперь повторяю: рисованная прописка и побег от суда —  всё, как в блаженном сне, где ты король всех вселенных. Теперь лежу на чужой кровати, смотрю на чужие часы и думаю чужими мыслями. Если кровать никуда не уплывает, значит, я существую. Бегу? Нет. На месте стою? Нет. Тогда что? Бег на месте. Штрафные круги. Ты заработал и теперь отбывай наказание».

Лёжа с высокой температурой в бреду, он просил чуда как в детстве. «Имейте веру Божию. Ибо истинно говорю вам: Если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своём, но поверит, что сбудется по словам его, - будет ему, что ни скажет».

« И что? Разве горы не падают в море? Разве это противоречит законам природы? И кто создал эти законы? Значит, ему всё возможно. И обещание людям о чудесах тоже. Рука хозяина. Нет. Как говорил на крыше Левон? Сила жизни. Да. Сила жизни. Рука хозяина».

Через три дня Жигулёв поднялся с постели, принял контрастный душ, тщательно побрился, выскабливая щетину болезни, и чуть позже отправился на приём к врачу в местную иммунологическую клинику. Пора. Хватит чуда. Нужно хвататься за реальность, пусть она и кажется мелкой соломиной по сравнению с брёвнами мечтательных фантазий. Пора!

Всё кругом было новое.

Мир изменился в три дня и три ночи.

Обострились очертания домов, церквей, улочек. Люди надели холодные ритуальные улыбки.

Мир перестал быть прежним.

Внутри Жигулёва стало тихо и проникновенно легко. Лихорадка вытравила всё лишнее —  тяжёлое, страстное, томительное. Из автобуса он смотрел, как люди открывают рты и выпускают пар из слов, тот стремительно вздымается кверху, потом плавно оседает конденсатом на землю. Смотрел безучастно, как мультфильм с хорошо знакомыми картинками. Ни о чём. Тогда зачем? Неизвестно. Он нащупал паспорт в кармане и протиснулся к выходу на площади Минина. Глубоко вздохнул, ощутив крепкий привкус морозного воздуха, и зашагал в сторону клиники.

В регистратуре спросили паспорт. Жигулёв протянул документ с рисованной пропиской и сказал, что у него есть статус. Признание подействовало магически. Безликая женщина в белом халате положила паспорт на стол, быстро чиркнула в каком-то журнале и направила Андрея в процедурный кабинет.

Через несколько минут он сидел на жёстком стуле, а молодая весёлая медсестра вытягивала из «столицы Австрии» нужное количество крови, одновременно переговариваясь со своей подругой о каких-то житейских пустяках. Наконец, протянула ему клочок проспиртованной ватки.

—  Вот и всё. Ватку бросьте в ведро и приходите через три дня. Зайдете сразу к иммунологу. Это ваш врач. Кабинет в конце коридора.

В назначенный день Жигулёв явился к доктору. Высокая красивая женщина походила больше на фотомодель, чем на врача. Без лишних церемоний она сообщила ему о высокой вирусной нагрузке (речь шла о каких-то тысячах каких-то непонятных единиц) и низком иммунном статусе. То, что для неё было рутиной и обыденностью, для Жигулёва составляло тайну, так как он ровным счётом ничего в этой загадочной арифметике не понимал, да и не хотел понимать. Между тем, как на кону стояло его здоровье и жизнь. Жигулёв осознавал одно: то невидимое, с чем он играл в воображении на протяжении последних месяцев, стараясь победить в битве «белых и чёрных», обыграло его самого, показав ничтожность волевых усилий и взываний к небесному покровителю. Как в анекдоте про поезд и прапорщика. На жалобы женщины о том, что она опоздала на поезд, решительный прапорщик командует: «Поезд, стой! Ать-два!». Таким же комичным, наверное, был Жигулёв, когда пытался приказами самому себе остановить набирающие нагрузку вирусы. «Вирус, стой! Ать-два!».

Над этим можно было бы посмеяться, если бы в природе существовало хоть одно противоядие от болезни. Кроме, тех, разумеется, что внушали скепсис. Приход иеромонаха или экспериментальный «Арменикум». Люди верили, так как иного ничего не было. А без веры в успех не работало само лекарство. Тем более, плацебо. После лихорадки и вынужденного смирения с постельным режимом в характере Жигулёва появилась рассудительность —  он не выиграл, но и не проиграл. Необходимо менять тактику. И это было так же тяжело, как оставить привычки. Проще горы свернуть, нежели изменить себя хоть на йоту.

Доктор внимательно смотрела на Жигулёва.

—  Вы сейчас не балуетесь?

—  Нет, —  ответил он, отмечая странность вопроса. Он никогда не «баловался». То было его жизнью. Не законопослушной, не полезной, рискованной. Но его жизнью. —  Давно уже перестал.

—  Выпишу направление в республиканскую инфекционную больницу под Санкт-Петербургом, —  сказала она, беря ручку и заполняя какой-то документ. —  В Усть-Ижоре есть опыт. У нас пока нет. Полежите там две-три недельки, приедете сюда, назначим Т***ид в таблетках. Это приостановит рост заболевших клеток и, возможно, вытянет иммунитет.

—  Почему «возможно»?

—  Препарат токсичен и бьёт, в том числе, по здоровым клеткам. Других лекарств в нашем распоряжении пока нет. Организм у вас крепкий. Справится.

Она передала ему путевой лист с фамилией и адресатом.

—  Я указала, что у вас гепатит «цэ», чтобы ни у кого не было лишних вопросов. Хотите поговорить с нашим психологом?

—  Зачем?

—  Обычная практика. Диагноз нужно принять и осмыслить.

—  Я это сделал без психологов.

—  Напрасно вы отказываетесь от помощи специалиста.

—  Есть опыт общения.

—  И что?

—  Не люблю, когда лезут в душу.

—  У нас опытный психолог. Но если вы настроены против, тогда правильнее не обращаться. Когда вернётесь из Питера, сразу ко мне. Постарайтесь управиться с поездкой до февраля. Позже надо будет делать новые анализы.

Жигулёв тяжело переносил вынужденный отпуск. Деньги были, но тратить их беспорядочно не хотелось. Водка была теперь как бы фоном —  вяло текущим сопровождением основного диагноза. А носиться по городу в поисках лекарства не было сил. Он много читал. Но тексты казались ему какими-то чужеродными, не трогали душу. Плавали в пространстве мысли как спутники. Можно было их созерцать, сочинять путешествия, но увидеть их настоящую сторону не представлялось возможности. Царили иные законы. Литература была красивой, воздушной и пустой, как фантомы радуги. А ему требовалась хоть капля утешительной лжи —  лишь бы она была живой, трогательной и правдоподобной.

Праздник отметил с Левоном и его женой. Они пригласили студентку Елену, которая училась вместе с Мариной на химическом факультете, чтобы Жигулёву не было скучно. Девушка ухоженная, красивая, медленная на слова. Как будто из другого мира. Всё у неё было ладно. И улыбалась вовремя и естественно. И умела поговорить на отвлечённые темы. Но Жигулёв был прочно скован «своей тайной», поделиться которой не мог, а потому лишь играл в беседу, ведя разговор, снова чувствуя себя в шкуре инопланетного существа, совершал ритуал общения. А сам думал, что отныне путь в мир обычных людей ему заказан.

Проводил Елену до дома, прикоснулся щекой к щеке и ушёл в сопровождении ноющей боли от того, что он «лишний».

Город сверкал от мороза и снега. И воздух был крепким, как пиво. Пьянил памятью детства. Тогда всё было сказочно. И мир не творил лишних людей. Он купил цветы и шампанское, и поехал к тётке на Автозавод.

Надежда Николаевна была по-прежнему озабочена двумя вещами - кошками и Максимом, который снова запил и потерял работу. Как будто и не было нового времени. Жизнь описала очередной штрафной круг.

—  Всему виной сестра, —  встретила тётушка гостя жалобами. —  За Максимом совсем не смотрела, вот он, бедняжка, и запил. И с женщинами не везло ему. Простодушный. Взять хоть эту деревенскую библиотекаршу. Кожа да кости. Куда смотрел? А детишек ему родила. Теперь не отвяжется. Горе нам, Жигулёвым.

Старушка взглянула на цветы и шампанское сухо. Как будто очнулась от вечного брюзжания. Но теперь ропот на жизнь превратился в молитву. Она её пела, как песню, сама превращаясь в пластинку, того не ведая.

—  Цветы поставлю в банку с водой, шампанское в холодильник. Я же столы не собираю. Одна.

Андрей посмотрел на старушку с жалостью, вытащил деньги, попросил принять в помощь котам. Надежда Николаевна оживилась.

—  Проходи. Будем смотреть телевизор. «Иронию судьбы» в тысячный раз.

В день отъезда Жигулёв отправился в кафедральный ярмарочный собор и подал просителям у церковной ограды немного денег. Сам не понимая, зачем. Так хотелось. Возможно, всплывало из глубины души смутное раскаяние за что-то, и думалось, что «лепта» грешника угодит кому-то там наверху. А может быть, пропитые мужики на паперти были в чём-то для него родственными душами —  меньше всего они были озабочены земным благополучием. Дошли до дна, но не потеряли способности радоваться, как дети – дурно воспитанные детишки царствия небесного. И кто знает, может быть, это не совсем утраченная радость и вытянет их со дна.

Он заглянул внутрь храма и поставил свечу Николаю Угоднику. Потом купил бутылку коньяка в дорогу и направился на вокзал.

(Окончание следует)