От редакции
Дорогие читатели, возможно, что-то из публикуемых частей повести Наталии Кравченко, которые мы начинаем публиковать в "Топосе", уже встречалось вам в сети, но в нашем случае это уже не эпизоды, это целостный документ о большой и трагической любви. Практически - гимн.
Жизнь так устроена, что в ней присутствуют и сильная любовь (нередко), и утрата самого дорогого человека, а счастье и страдания обратные её стороны. Но мало кто способен поделиться смертельной, ежеденевно жалящей болью, чувством адской тоски по любимому так, как смогла такой сильный поэт, как Наталия Кравченко. С присущей ей поразительной открытостью она доверяет нам своё полное страдания и любви сердце. Оно непременно отзовётся в каждом и особенно в тех, кто переживают любовь к навсегда ушедшему человеку post mortem.
Часть первая
Прощай, любимый!
Сегодня 40 дней, как тебя нет. Нет со мной и на белом свете. Где ты сейчас? «Ангел мой, где б души ни витали, ангел мой, ты видишь ли меня?..» Я знаю, что видишь. Белое пёрышко, залетевшее ко мне на балкон. Щегол на даче друзей, которому ты подсвистывал в первый год нашей встречи – абсолютно с той же интонацией, я не могла ошибиться – прорезавшийся сквозь хор цикад. Это всё весточки от тебя, любимый.
Где ты прячешься, где, хоть во сне покажись.
В тихом вальсе сплелись твоя смерть, моя жизнь.
Где одна, где другая, уже не понять.
О тоска вековая, что тебя не обнять…
В этом замкнутом круге бессмысленно жить,
и ненужные руки как крылья сложить.
Наша общая книга подходит к концу...
Ты прочтёшь, как люблю, у меня по лицу,
как читаю тебя сейчас по небесам,
где меня обучаешь ты счастья азам.
Обнимай меня снегом, дождём и лучом.
Ты как ангел всегда у меня за плечом.
Не было сил писать о тебе всё это время. Но сегодня я напишу. Не знаю, как справлюсь с этим. Перебираю твои фотографии, записочки и твои стихи мне, обливаюсь слезами. Я всё напишу, всё о тебе, о моей счастливой жизни с тобой, всё самое главное, самое важное. Это будет долгий монолог, может быть, бесконечный, как тысяча и одна ночь.
Метафорам дав отбой,
пишу рукой огрубелой.
Не буду раскрашивать боль,
пусть видится чёрно-белой.
Пусть строки, не завиты,
пленят прямотой глагола.
Всё, что рядится в цветы,
оставлю я правдой голой.
Прорвав паутину фраз,
сверкнёт из туманной дали
вся жизнь моя без прикрас,
любовь моя без вуали.
Быть может, неброский след
сильнее иных завзятых,
как фильмы старинных лет,
как снимки шестидесятых.
Никто не знает до конца, каким ты был. Только я. Мне всё равно, будут это читать или нет, это нужно мне самой. И тебе. Я всё расскажу, вот только соберусь с мыслями.
Но сначала – о том страшном дне. Как это случилось.
Ты болел почти пять лет. Последние два года было особенно тяжело. Но ты ещё ходил по квартире, мы ещё разговаривали. Кошмар начался, когда ты сломал шейку бедра. Шёл ровно, я проводила тебя взглядом и успокоилась, – если походка была нетвёрдой, я всегда провожала тебя, дежурила рядом с ходунками и табуреткой. Это было начало девятого утра, ничто, как говорится, не предвещало. Как вдруг – страшный грохот и твой крик. Видимо, тебя качнуло, был спад давления. Меня как взрывной волной подбросило, я пулей вылетела из спальни и застала момент твоего падения, но подхватить, как бывало уже не раз, не успела. Ты лежал, неестественно вывернув ногу и стонал: «Больно, как больно...»
Я сразу поняла, что это шейка бедра, но надежда ещё теплилась. Она не оправдалась.
МЧС и Скорая приехали одновременно. Отвезли в Девятую, наложили «сапожок», операцию делать не стали – сказали: «не выживет, умрёт на операционном столе». Я боялась настаивать. После этого ты стал быстро угасать. Ел очень мало, несколько ложек. Я старалась кормить тебя почаще, маленькими порциями, готовила всё, что ты любил, покупала всё самое вкусное. От Хэседа каждый день на два часа приходила сиделка, мы вдвоём тебя обрабатывали, переодевали. Я делала с тобой «дыхательную гимнастику» – надо было надувать воздушные шарики, чтобы не было застоя в лёгких. Надуть ты уже не мог, но старался. Дул в трубочку, опущенную в воду, выдувая пузыри. Я старалась превратить это в игру.
У тебя были маленькие гантельки, которыми я заставляла тебя заниматься, при сжимании они издавали ритмичный скрип, и я придумала «проскрипывать» с тобой с их помощью какую-нибудь незатейливую мелодию. «Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил...» Ты играл мне «Чижика» и смеялся, как ребёнок, а я радовалась, что тебя развеселила. Декламировали разные детские слоганы, считалки: «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет. Пиф-паф, о-ё-ёй, умирает зайчик мой...»
Зайчик моей жизни, солнечный мой зайчик, свет мой, не ускользай, не гасни, не умирай, ты не можешь умереть, ты всегда мне будешь светить, каждое утро, пока я жива...
Смерть-охотник в зайчика стреляет,
умирает милый зайчик мой…
Пусть ещё на свете погуляет,
каждый день я жду его домой…
За меня цеплялся слабый пальчик,
но разжался, ускользая в рай.
Зайчик моей жизни, солнца зайчик,
не погасни, будь, не умирай!
О прости, что я не защитила,
пулю на себя не приняла.
Я судьбе по полной заплатила.
Я с тобой счастливою была…
В тот день я дважды вызывала Скорую – я чувствовала, что с тобой что-то не то, не как обычно. Ты смотрел словно сквозь меня, не узнавая. Шарик, вместо того, чтобы надуть, пытался проглотить, еле успела вытащить. Трубочку, через которую дул в воду, стал грызть зубами. Ты рассматривал свои руки, словно не узнавая их. Цеплялся ими за простыню, за плед. Я почувствовала, что тебе нужна какая-то опора, взяла твои руки в свои. Ты держался за мою ладонь, слабо погладил её, голова склонилась набок, словно тебе трудно было её держать.
Врачи Скорой делали кардиограмму – уже десятую за неделю, проверяли иголками чувствительность, мерили температуру, давление – всё вроде в норме. Сказали, чтобы назавтра вызвала невролога. Но когда уехали – через пять минут из Скорой раздался звонок: «Вы зарегистрировали смерть?» Я аж задохнулась: «Типун вам на язык! Они сказали, что всё в норме!» Я не думала, что ты умираешь, я боялась только, что ты впадёшь в кому. Сидела рядом, пока ты спал.
Стучат к нам... Ты слышишь? Пожалуйста, не открывай!
Она постучит и уйдёт, так бывало и прежде.
Там что-то мелькнуло, как белого облака край...
Не верь её голосу, верь только мне и надежде.
Не слушай звонок, он звонит не по нам и не к нам.
Тебе только надо прижаться ко мне лишь, прижиться.
Смотри, как листва кружевная кипит у окна,
как пёрышко птичье в замедленном вальсе кружится.
Пусть будет всё то, от чего отдыхает Шекспир,
пусть будут страданья, рыданья, сраженья, лишенья,
но только не этот слепой и бессмысленный тир,
где всё, что ты любишь, беспомощной служит мишенью!
Прошу тебя, жизнь, подожди, не меняйся в лице.
Ночами мне снится свой крик раздирающий: «Где ты?!»
Судьбы не разгладить, как скомканный этот рецепт.
Исписаны бланки, исперчены все инциденты.
День тянется тоненько, как Ариаднина нить.
И стражник-торшер над твоею склонился кроватью.
О, где взять программу, в которой навек сохранить
всё то, что сейчас я ещё укрываю в объятье!
Потом я покормила тебя зелёными щами, налила твоего любимого компота. Ты стал пить с жадностью и вдруг – всё вылилось обратно, вся пища, что была съедена. Я похолодела: точно так же было у мамы в последний день... Но мозг отказывался принимать неизбежное, я успокаивала тебя: «Ничего страшного, сейчас всё уберу, потом попьёшь...» Я забирала грязный плед, а ты вцепился в него и не отпускал. Я поняла, что тебе нужно за что-то держаться, взяла тебя за руку. Был момент, когда ты вдруг схватился за голову, но тут же опустил руки. Я спрашивала: «Скажи, что у тебя болит? Я буду называть, а ты только кивни, что: голова? Нога? Спина? Сердце? Что?!» Ты с трудом разжал губы: «Уй-ди...» И закрыл глаза. Ты лежал, как будто спал и видел какой-то хороший сон. Чуть-чуть, еле заметно чему-то улыбался.
Мой бедный мальчик, сам не свой,
с лицом невидящего Кая,
меня не слышит, вой не вой,
меж нами стужа вековая.
Но жизни трепетную треть,
как свечку, заслоня от ветра,
бреду к тебе, чтоб отогреть,
припав заплаканною Гердой.
И мне из вечной мерзлоты
сквозь сон, беспамятство и детство
проступят прежние черты,
прошепчут губы: наконец-то.
Благодарю тебя, мой друг,
за всё, что было так прекрасно,
за то, что в мире зим и вьюг
любила я не понапрасну,
за три десятка лет с тобой
неостужаемого пыла,
за жизнь и слёзы, свет и боль,
за то, что было так, как было.
Потом похоронная бригада возилась с тобой, и лицо стало чужим, холодным, неузнаваемым. Я не хотела, чтобы тебя запомнили таким. Но я поймала миг твой последний, он был другим, светлым. Это знала и видела только я. Я была с тобой всю ночь. Омывала твои ветхие косточки, расчёсывала, гладила, целовала, миловала. Я не ощущала тебя мёртвым.
Это с нами случилось в августе.
На душе тяжело.
Ничего не прошло, милый Августин,
ничего не прошло.
Были мы с тобой не разлей вода,
каждый был однолюб.
Понимали всё с полу-лепета,
с шевеления губ.
А теперь я должна одна идти.
Ждёт небесный вокзал...
Смертью всё не кончается, знаете? –
так Проперций сказал.
Ты так плавно соскользнул в другое измерение, что даже рядом я этого не почувствовала. Не было ни всхрипа, ни вздоха. Ты сначала держал меня за руку, потом сказал, что хочешь поспать. «Уйди». Это было последнее слово. Мы не успели с тобой проститься. Это страшно мучило.
На балкон прилетает птица...
Не успели с тобой проститься.
Не успела сказать "прости"...
Мне уже тебя не спасти.
Если Бог закрывает двери –
Он окно открывает вере,
но не видела я окно
сквозь завешенное сукно.
И коктейль из любви и боли
я мешала в неравных долях,
чтоб до дна его пить одной
ночью лунной и ледяной.
А небесное и лесное
будут радовать вновь весною.
Птице высыплю горсть пшена...
Передай: его ждёт жена.
Но за две недели до этого мы попрощались. Это случилось на другой день после перелома, 21 июля, наутро. Ты ещё не осознал того, что с тобой произошло, но пережитый стресс и мучения обострили твоё восприятие, проснулась память и твоя былая нежность ко мне. Ты гладил меня по голове, положил мою голову себе на плечо. Это была твоя прощальная ласка.
– Ты меня помнишь? Как меня зовут?
– Ната…
– А дальше?
– Наташа.
– А дальше?
– Наташенька.
– Ты меня любишь?
– Конечно.
Ты так легко это сказал, привычно, как о чём-то само собой разумеющемся. «Конечно»...
Я обняла тебя, счастливо улыбаясь. Неужели память вернулась?! Увы, это был лишь краткий миг просветления… Но это было! И Это со мной останется. А не «уйди». Я не уйду, я никуда от тебя не уйду, я приду, и тогда уже буду навсегда с тобой.
Я руку тебе кладу на висок –
хранителей всех посланница.
Уходит жизнь как вода в песок,
а это со мной останется.
Тебя из объятий не выпустит стих,
и эта ладонь на темени.
Не всё уносит с собою Стикс,
не всё поддаётся времени.
Настанет утро – а нас в нём нет.
Весна из окошка дразнится...
Мы сквозь друг друга глядим на свет,
тот – этот – какая разница.
Мы никогда не расставались, ни на день, это только сейчас, но это недолго, а потом уже вместе навсегда. И сейчас ты со мной. Этот щегол. Каждая вещь, напоминающая о тебе. Гантельки, скрипом которых ты исполнял чижика-пыжика и смеялся, как ребёнок. Я сейчас делаю это как ты и тоже смеюсь. Мне кажется, ты это видишь оттуда.
Возьмите всё – и радости, и грёзы,
все праздники, добытые в мольбе,
возьмите смех, оставьте эти слёзы,
что вечно будут литься по тебе.
Моя любовь к тебе не перестанет.
Твои шаги мне слышатся все дни.
Они всё ближе с каждым днём скитаний,
вот, кажется, лишь руку протяни…
Всегда твоя от пяток до гребёнок,
и ты весь мой, от тапок до седин.
Ты за руку держался, как ребёнок.
Не удержала… Ты ушёл один.
Прощай, любимый. Нет, не так – до встречи!
Ты где-то там, на лучшей из планет.
А боль свежа, как этот летний вечер.
И жизнь прекрасна, но тебя в ней нет.
Теперь ты часть пейзажа, часть вселенной,
в иное измеренье перейдя.
А мне брести по этой жизни бренной,
выть на луну и слушать шум дождя…
Каждую ночь я слышу твои шаги. Просыпаюсь, чтобы проводить, а рука натыкается на пустой край постели.
Последний раз выходили с тобой с сиделкой (обе крепко держали под руки) в июне. Дошли до конца двора. Ты шёл довольно бодро. Думали, что будем ещё выходить, но всё что-то мешало.
Хотела тебя искупать. Нашла чурбачок, на который бы ты наступил в ванне, как на ступеньку, несколько раз порепетировали. Но вечером я что-то устала, ты тоже не хотел, решила отложить на утро. А наутро ты упал. Если б не это – может быть, ты бы ещё жил. Я бы тебя искупала, одела в чистое, мы бы дошли до 1 Дачной, посидели на лавочке.
Теперь обмывала твоё тело…
Я плакала вчера весь вечер,
а ночью ты пришёл ко мне.
И было счастье нашей встречи,
но это было лишь во сне.
Я очень по тебе скучаю
ночами, вечером и днём,
я до сих пор души не чаю
в тебе одном, в тебе одном.
Быть может, ты – цветочек алый,
что так в глаза мои глядел?
Иль голубь странный и усталый,
что улетать не захотел?
Иль ветка надо мной каштана,
что так колышется легко?
Всё, что мне брезжит из тумана
и видится из облаков?
И снова слёзы, слёзы, слёзы
о тайне таящих следов,
о том, о чём стучат колёса
всех уходящих поездов,
о том, что с нами приключилось
на этой маленькой земле,
о том, что с нами не случилось,
о сердце, найденном в золе,
о том, чем мы с тобою были,
о том, чем мы могли бы быть,
о том, как мы с тобой любили,
о том, что больше не любить,
о том, что милого плеча нет,
что я теперь одна в одном...
Но слёзы жизнь не облегчают,
они как дождик за окном.
Ну что мне свечки и иконы,
все эти храмы на крови,
когда преступлены законы,
законы жизни и любви!
Какая глупая преграда
нас не даёт соединить?!
И одному я только рада –
тебе меня не хоронить.
Мы так стары, что снова дети,
где старый дворик, сад и пруд...
А выживать – такое дело,
такой неблагодарный труд.
И снова вечер... ветер... Вертер...
Как медленно плетутся дни...
И некого послать за смертью.
Ведь с нею мы теперь сродни.
Не видеть в будущем – Помпеи,
в закате – раны ножевой...
А без тебя я не умею,
я не умею быть живой.
***
Ты спросишь: как я живу без тебя?
Видимость создаю,
кое-как из остатков лепя
мёртвую жизнь мою.
Куда-то спешу, суечусь поутру,
внутри подавляя вой,
как курица бегает по двору
с отрубленной головой.
Иль если точнее, то с головой,
повёрнутою назад,
туда, где мир был ещё живой,
и адом не звался сад.
Теперь бреду я по мартобрю
у каждого дня на дне.
С твоим портретом всё говорю,
и ты отвечаешь мне.
Я помню улыбки твои, слова,
всё, что не достала смерть.
Вот потому ещё и жива,
хоть это как посмотреть.
А больше всего меня мучает вот что. Дней за пять до смерти я переписывала свои стихи с компьютера, торопилась, а ты вдруг посмотрел с кровати каким-то прояснённым взглядом и попросил: «Покажи мне. Прочти!» Я отмахнулась: «Потом! Мне тут ещё кое-что подправить надо». Но ты продолжал просить с какой-то несвойственной тебе настойчивостью, почти мольбой: «Ну покажи! Ну прочитай!» Тебе так этого хотелось.
Ну что мне стоило прочесть – эти, или любые другие, снять любую свою книжку с полки, которые были все переполнены стихами о нём, о нас. Когда я – или сиделка – читали их Давиду – он плакал. У него поднималось давление. Я старалась лишний раз его не волновать. А сейчас меня это страшно мучает – он так хотел услышать эти стихи, может быть, чувствовал, что напоследок, ему так это было надо! А я – не дала…
Momento mori, помни о смерти, всегда надо помнить, что любой день может оказаться последним, ничего нельзя откладывать на потом!!! Эту страшную истину всегда постигаешь слишком поздно… Я тебе читала стихи над гробом, которые ты просил меня прочесть, а я сказала – «потом». «Потом» не случилось. Ничего не откладывайте! Есть только сейчас, только это мгновение, только сия минута.
Читала я стихи тебе над гробом,
которые просил прочесть вчера.
Всё сожрала смертельная утроба.
В миры иные ты ушёл с утра.
Как ты просил: «Ну покажи, ну дай мне!»
Я отмахнулась: после, недосуг…
И вот теперь читаю их в рыданье,
но до тебя не долетит ни звук.
Хотела искупать тебя к обеду,
да отложить решила до зари.
Ты умер в ночь со вторника на среду.
Я обмывала косточки твои.
Есть только миг! Сегодня нас связало,
а завтра слижет чёрная дыра…
Минуточку! Тебе не досказала,
какой я сон увидела вчера.
Прости, прости... Но мы ещё встретимся и в каком-то другом измерении всё это будет. Не может не быть. Я буду читать тебе всё, что ты хочешь, всё, что написала о тебе, всё, что ещё напишу и буду писать, пока я жива…
Мою голову клал ты себе на плечо,
нежно гладя, прощаясь, слабея…
На душе от запёкшихся слов горячо.
Сколько их не сказала тебе я…
Я живу без тебя – ни жива, ни мертва,
ночью шарю рукой по кровати.
Если раньше была перед Богом права,
то теперь нет меня виноватей.
Шёл, качаясь, бычок по короткой доске –
обернулась доска гробовою.
Почему за тобою в едином броске
я не кинулась вниз головою…
Я иду на твой голос, на свет, по пятам,
я к твоей прижимаюсь одежде.
Милый, бедный, родной, ты услышь меня там,
я люблю тебя жарче, чем прежде.
На могиле твоей всё теперь для двоих –
нашей общею станет норою.
Твоим косточкам будет теплей от моих,
когда я их собою укрою.
Ты меня обязательно помни и жди,
посылай мне счастливые вести.
Спи спокойно и верь сквозь снега и дожди,
мы с тобою опять будем вместе.
***
Когда-нибудь, не на этом свете,
а может быть, не на этой планете,
но всё будет так, как хочу.
В каком-нибудь древнем плюсквамперфекте,
иль новом ещё небывалом проекте –
прижмусь к твоему я плечу.
Сквозь дождь и туман, сквозь пространство и время,
в угольное смерти ушко
проникну, приникну, всем телом согрею,
всю жизнь прошепча на ушко.
Я стрелки часов обломаю и выброшу,
сожгу все календари,
но я тебя выношу, выгрызу, выпрошу
у розовой этой зари.
А солнце горит, как рана,
и мне говорит, что рано...
***
Когда однажды смерть пришла
и разделила наше тело,
и до сих пор я не нашла,
где эта линия раздела,
мне стало страшно умереть –
кто будет здесь любить и помнить
и жизнь твою в ладонях греть,
чтобы тобой себя заполнить.
Уж сколько вёсен, зим и лет
храню твой отсвет на лице я,
мой оберег и амулет,
моя пыльца и панацея.
Ты, нас на части раздробя,
за часть меня теперь в ответе.
Люби меня как я тебя,
не оставляй одну на свете.
Ты на туманном берегу,
жизнь переходит в сновиденье,
и я проснуться не могу –
не разминуться с милой тенью.
Пишу сонет ли, ем омлет –
то ль это лето, то ли Лета,
и сколько без тебя я лет
живу по волчьему билету,
жизнь змейкой убегала вдаль,
печаль печалилась и длилась
и нажимала на педаль,
а я любила как молилась.
Мир чужеродный слеп и глух,
но что-то знаю я такое,
о чём не выговорить вслух,
иначе всем не знать покоя.
Вот-вот зажгутся фонари
и я войду в ночные двери,
и всё увижу изнутри,
и наконец во всё поверю...
Как пальцами с тобой сцепясь,
сплетёмся под землёй корнями,
чтоб даже там, где мрак и грязь,
мы нашу связь бы сохраняли.
***
Печаль моя… как хрупко всё и зыбко.
Деньков уплывших мечется плотва.
Закат – твоя прощальная улыбка.
Листва – твои прощальные слова.
Небесной почтой их ко мне прибило,
беззвучных фраз лепило кружева...
Прости за то, что я недолюбила,
за то, что я тебя пережила.
На цыпочках иду к тебе по краю...
Бегут года, как талая вода.
И мысленно я руки простираю –
прости… прощай… до встречи навсегда.
Прощай, любимый!
Отклики из Сети
Дорогая моя Наташа! Обнимаю тебя крепко-крепко. Чтобы хоть ненадолго тебе стало чуть теплее. Милая, хорошая, живая! Пусть придет покой в твою душу, пусть будут солнечные утра и дарующие отдых ночи. Тебе все это надо, чтобы писать о нем, о вашей жизни, любви, вспоминать и радоваться – это все было настоящим, редко кому выпадающим счастьем.
В разлуке все скучают, тоскуют, страдают отсутствием, ищут невольно потерянное. Ты талант, ты можешь эти муки перелить в стихи, в повести о любви. Дай Бог тебе сил!
Татьяна Доморослая, Новосибирск, 2018.
Здравствуйте, Наташенька! Читала и плакала. Я часто о Вас думаю и, честное слово, чувствовала, что печальное событие произошло или вот-вот произойдёт.
Как найти мне слова поддержки, как помочь? Я всем сердцем с Вами.
Прочитала половину Вашего рассказа-мемориала очень внимательно и подробно, слушая записи, остальные части пока только просмотрела, спеша откликнуться. Ваша повесть о земной и вечной любви – такая великая Память прекрасному человеку, так страстно, нежно и благодарно рассказанная, что, без сомнения, Давид чувствует, слышит, видит и понимает всё, что с Вами происходит сейчас. Такая близость и родственность не может прерваться ничем, даже смертью. Я верю в это. Знаю, что Вы тоже.
Читая (проживая) Ваши стихи и воспоминания, вновь, который раз поймала себя на мысли: это написано и пережито очень счастливой женщиной! Человеком, отмеченным высшей благодатью – безмерной любовью, взаимной любовью! Это чувство никуда не исчезнет ни в здешней жизни, ни при переходе в незнаемое. Незнаемое, но существующее!
Да, Наташа, про последние слова Давида: это же слова любви, он отводил Вас от края, оберегал от той пропасти, куда Вам ещё не пора, куда он должен уйти один. Не мучьте себя виной за недоданное, Вы сделали и прочувствовали всё! Ровно столько, сколько невероятной любви вместила Ваша любящая душа, столько, сколько мог принять Ваш любимый.
А на сороковой день немного отпускает. Знаю по своим потерям. Хотя совершенно не религиозна и никаким обрядам не доверяю, но в самом деле что-то происходит по истечении этого срока. Когда мама ушла, я только через 40 дней смогла заплакать впервые. Ночью, ровно в час её ухода я проснулась от лёгкого маминого поцелуя в лоб – и слёзы наконец выплеснулись.
Ваши стихи уходящему и ушедшему мужу просто сотканы из слёз, это такой плач – и отчаянный, и облегчающий, и возвышающий. Ещё один дар небес у Вас – умение
переплавлять в поэзию счастье и горе.
Пусть эта волшебная способность и дальше помогает Вам жить.
Я сочувствую Вам! От души.
Обнимаю, люблю. Держитесь. Света.
Светлана Грибова, Зеленоград, 27.09.18.
Наташа, читая, пережила, как свою боль...Светлая память вашему Любимому... Сила любви, живущая в ваших стихах и воспоминаниях, и в других душах отзывается...
Татьяна Дронова, Саратов, 17.09.18.
Наталья! Мои соболезнования! Написанное Вами – на разрыв души... Знаю, как это – потерять любимого... Душевных Вам сил! Пусть покоится с миром! Царствие небесное
и вечная память! Какие стихи! Каждая строчка отзывается в душе…
О стихотворении "Мою голову клал ты себе на плечо…" Пронзило... Хотела бы так сказать... Вы сказали... Спасибо!
Татьяна Угадова, Москва, 29.10.18.
Боже мой.. очень вам сочувствую, прямо сердце рвется... Начала читать – и не смогла до конца.. проматывала, читала и опять... Пусть вам будет полегче, сколько возможно... Надо жить...
mrs_mcwinkie (Катерина), Москва, 17.09.18.
И снова ощущение, что это я пишу. Только сроки другие. 43 года совместной жизни и 23 года болезни. И так же болит, как у Вас. Просто глубоко очень, но не заживает. Очень живая фотография, где вы все на даче друзей, замечательная.
А Вы молодая – сплошное очарование и трепет.
galankor (Галина Коршункова), Железногорск, 19.09.18.
Может, не вовремя... но Вы – НЕОБЫКНОВЕННАЯ, РЕДКАЯ женщина.
Если Вам легче, Вы – пишите! Потому что я ВСЕ Ваши публикации читаю вот уже несколько лет...
Начинаю писать и стираю. Всё – не то. Всё слабее написанного, пережитого и того, что предстоит… Одна надежда – Там всех ждут, Там все встретятся.
ninapti (Нина), Томск, 27.09.18.
Я боялась задать Вам прямой вопрос и втайне надеялась, что еще не пришло время для этой Потери... Увы, чуда не случилось... Всей душой соболезную Вам.
Читала Ваши записки не отрываясь, несколько часов подряд, с комом в горле.
Склоняю голову перед силой Вашего духа и безграничностью Вашей любви.
Светлана Бартохова, Минск, 07.01.19.
Наталия Максимовна! Всей душой соболезную Вам! Как страшно то, что Вы пережили! Плачьте, молитесь и Вам будет легче. И главное – пишите о нём, о ваших счастливых годах с ним, о вашей любви. Он услышит. Обнимаю сердечно
Людмила Дербина, Вологда, 08.01.19.
Дорогая Наталия!
Вот прочитала Вашу удивительную повесть “Прощай, любимый! “ и решила написать Вам. Читала её медленно, перечитывала снова и снова – ведь там стихи. Конечно же, самое традиционное, дежурное, что люди пишут в ответ на такие повествования: примите мои глубочайшие соболезнования, сочувствую Вашему горю, держитесь и т. п. Но на самом деле чувства, которые я испытала, переворачивали всю душу до самых глубинных её основ, касались самого сокровенного в ней, вызывали слёзы самой возвышенной радости и слёзы глубочайшей скорби, ужаса и отчаяния. В результате я поняла, что испытала нечто подобное очистительному катарсису, состоянию, которое вызывают трагические произведения искусства высочайшего образца. Поэтому мне хочется благодарить Вас за эту повесть, исполненную необычайной одухотворяющей силы, любви, поэзии, человечности, правды жизни, бесконечной доброты, благородства и естественности. И вообще Вам присуща какая-то уникальная теплая и светлая аура, которая не может не притягивать к Вам людей. И то, что Ваш Давид любил Вас такой преданной любовью и относился к Вам с таким восхищением, полностью оправданно и заслуженно Вашим поэтическим талантом, умом, женственным даром делать живущего рядом счастливым. Вопреки расхожему убеждению, что любят без всяких условий, я убеждена, (и Ваш личный опыт это доказывает), что любят конечно же за что-то значительное.
И ещё, что мне хотелось бы сказать о Вашей истории любви, на мой взгляд, очень важное, это то, что в ней, так живо рассказанной Вами, заключена какая-то чудодейственная, целебная, терапевтическая сила. Понимаете, когда читаешь про то, как больной муж перестал Вас узнавать, и слёзы наворачиваются на глаза, и ком в горле стоит, и, кажется, вот-вот провалишься в бездну, вдруг подхватывает поток Ваших поэтических строчек и с какой-то беззаветной отвагой и силой уносит тебя высоко в мир надежды, гармонии и любви, и ты сам как будто преодолеваешь неодолимое, обретаешь силу, исцеляешься, поднимаешься над собой.
Ревекка Левитант, Нью-Йорк, 03.10.18.
Потрясающие, пронзительные стихи! Считается, что слёзы помогают облегчить боль.
Надеюсь, что эти выплеснувшиеся стихи помогут Вам больше, чем просто слёзы.
Юрий Толкачёв, Москва, 13.11.18.
Наташа, какие замечательные стихи...
Претворить боль в музыку, отчаянье в свет – могут очень немногие.
Смерти нет, вы это сами знаете. Есть только временная разлука...
Александра Созонова, Санкт-Петербург, 15.10.18.
Наташенька, читаю Ваши стихи и плачу. Принимаю боль, как свою...
Держитесь, пожалуйста. Светлая память Давиду.
Дорогая Наташа, каждая строчка Ваших стихов пропитана болью и непринятием смерти. Будет тоскливо еще долго, я по себе знаю. Но надо жить. Жить за себя, за мужа. Ваши удивительные стихи – это память о нем. Пожалуйста, держитесь. Вы сильная.
Дина Лебедева, Петрозаводск, Карелия, 24.09.18.
Пронзительно... трогательно... хорошо написано... это навзрыд: боль сердца, крик души...
Анатолий Нестеров, Воронеж, 29.10.18.
Очень сильно, Наталья. Спасибо!
Игорь Непомнящий, Брянск, 29.10.18.
До слёз, Наталия Максимовна! До слёз…
Владимир Мощенко, Москва, 30.10.18.
Пронзительные стихи о любви, боли и потере!
Власова Елена 3, 12.11.18.
Трогательно, щемяще, неистово.
Эти лирические стенания воспринимаются в русле российской поэтической традиции – как плач Ярославны по Игорю.
Вопреки названию, колорит этого цикла не тёмен.
И наименование сетевого журнала символично: в душЕ героини неизменно звучит эта единственно верная нота, эталон настройки.
evrica_taurica (Светлана Голикова), Судак, Крым, 30.11.18.
Как же это хорошо, как греет, царапает душу, сердце!
Читала и плакала... Я знаю, что когда Вы писали, тоже плакали, потому что слова идут из глубины души. В каждом слове боль, чувство утраты... И столько ЛЮБВИ!!!
Пожалуйста, ни в чем не корите себя, Вы сделали все возможное, чтобы облегчить его страдания, ухаживали за ним, как за родным ребенком. Так и должно быть. Берегите себя. И живите воспоминаниями, пусть Ваша любовь к мужу придает Вам силы. Обнимаю!
Дина Лебедева, Петрозаводск, Карелия, 27.11.18.
(Продолжение следует)
