Жизнь как есть

 

 3 марта 2013 года исполняется 100 лет со дня рождения Евгения Дмитриевича Петряева.

Евгений Дмитриевич был моим Учителем и, благодаря ему, я нашел свое призвание в исследовательской работе и краеведении.

В интервью одного английского физика, в свое время прочел такие слова о Льве Давидовиче Ландау: «Мы все питаемся крошками со стола Ландау». Перефразируя это выражение английского физика по отношению к нам – краеведам и исследователям – можно сказать: «Мы все питаемся крошками со стола Петряева». 

Я начинал не мало, по моим предположениям, новых поисковых исследований, но изучение переписки Евгения Дмитриевича показывало, что он уже много лет назад вел поиски в этих направлениях.

                              

Переписка Е.Д. Петряева огромна. Каждый день он получал, в среднем, 18-20 писем и столько же отправлял.

Сначала немного об истории основания Петряевских Чтений.

Когда в начале февраля 1987 года Евгения Дмитриевича не стало, то уже во время гражданской панихиды в Герценке мы с Софьей Моисеевной Матлиной, заведующей отделом библиотеки, которая была одним из руководителей клуба «Вятские книголюбы», решили начать работу по подготовке проведения Петряевских Чтений.

Мы и начали работу при активном участии Натальи Евгеньевны Петряевой.

В то время организовать Чтения было непросто. Надо было получить одобрение партийных органов. Так получилось, что вскоре после кончины Евгения Дмитриевича, Вадим Викторович Бакатин, который, безусловно, поддержал бы проведение Чтений, уехал из нашего города.

Поэтому мы решили начать с создания Положения о Петряевских Чтениях. Я в то время работал в политехническом институте и регулярно просматривал журнал «Вестник АН СССР», где появлялись Положения вновь организуемых Чтений памяти ученых. Взяв за образец одно из этих Положений, общими усилиями составили Положение о Петряевских Чтениях.

Учредителями Чтений выступили все высшие учебные заведения города, конечно Герценка и еще несколько организаций. Поскольку по работе в институте я имел прямые контакты с проректорами по научной работе всех вузов города, то Положение было быстро подписано. Документ получился с большим количеством печатей. Это тогда тоже имело значение.

Было решено печатать тезисы к Чтениям. Получить разрешение на их печать тоже было непросто, так как существовала цензура – Главлит.

Подготовка IПетряевских Чтений прошла не без сопротивления некоторых партийных и советских чиновников. Решающую роль сыграло весомое вмешательство Сергея Гавриловича Шувалова, первого заместителя председателя Всесоюзного общества книголюбов, бывшего работника ЦК КПСС. Он приехал в Киров и сломил сопротивление.

IПетряевские Чтения в феврале 1988 года были проведены. Дальше было уже легче проводить Чтения, так как цензуру отменили.

Отмечу некоторые тонкости биографии Евгения Дмитриевича.

В своей книге «Записки книголюба» (Киров, 1978 - 280с.) он частично написал о своей биографии, но в силу определенных обстоятельств не мог написать все.

При изучении его переписке выяснилось, что происходил он из дворянской семьи.

Из письма Т.И. Фармаковской (1) от 7 июля 1976 года.

«Из писем Бориса Владимировича (2) из Константинополя видно, что он всегда называл Вашего дядю Петряева ЛУЧШИМ ДРУГОМ. Вполне естественно, что и у меня к константинопольскому Петряеву теплые чувства. Я когда-то посылала Вам портрет Петряева, который Вы пересняли. У меня сохранились фотографии и Бориса Владимировича вместе с Петряевым и Петряева в разных видах» (3).

В письме идет речь об Александре Михайловиче Петряеве.

Александр Михайлович родился 27 октября 1875 года. Окончил восточный и юридический факультеты Санкт-Петербургского университета. Знал четырнадцать языков. Начал службу в Персии. Был помощником российского гражданского агента в Турции по реформам в Македонии. На Лондонской конференции был экспертом по вопросам разграничения сербско-албанской границы. С 1913 года был представителем России при албанском правительстве. С началом Iмировой войны по поручению С.Д. Сазонова занимался изучением положения славян в Австро-Венгрии и выработкой проекта устройства их будущей судьбы. Затем был начальником ближневосточного отдела МИД. При Временном правительстве был товарищем (заместителем) министра иностранных дел. В 1919 году в правительстве А.И. Деникина был помощником князя Г.Н. Трубецкого по управлению ведомством вероисповеданий. Потом был русским представителем в Софии. Оказал существенную помощь правительству Врангеля. Во время нахождения у власти Стамболийского оставил Софию и переехал в Королевство Сербия, где стал работать в местном МИД. Известен он также как создатель казачьего хора Сергея Жарова. Известный генетик и тонкий ценитель хорового пения Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский всегда отмечал, что лучшего хора, чем хор Жарова он никогда в жизни не слышал. Умер А.М. Петряев  9 ноября 1933 года в Белграде.

Вот некоторые подробности школьных лет Евгения Дмитриевича.

Из письма Е.Д. Петряева к Л.Н. Алпеевой-Гагариной (4) от 9 июня 1959 года.

«Мы жили в селе Меркушино с 1923 по 1927 год. Учился я в четвертом классе вместе с Валей Простолуповой (до четвертого класса он школу не посещал, а его учила вторая жена отца, учительница, женщина, которую он считал своей матерью, а ему надо было заниматься малолетними сестренками – А.Р.). В классе нас было двое. Напротив нашего класса была столярная мастерская, где мы, под руководством отличного преподавателя Колобова (местного садовода, пчеловода и вообще умельца), точили веретена, делали табуретки  и прочие предметы домашнего обихода. Бывали у нас и выставки. В мастерской был превосходный инструментарий, хороший токарный станок, циркульная ножная пила. В четвертом классе еще с нами немного учился сын псаломщика Виталий Логиновских. Позже я его встречал в Свердловске уже инженером.

В клубе мы бывали часто. Там, при моем участии, осенью 1924 года был организован пионерский отряд. Ставили и спектакли с нашим участием. Помню, что пионеров в галстуках пропускали на все спектакли бесплатно, как друзей клуба.

Жили мы тогда на втором этаже дома Ивана Кузьмича Фомина – героя русско-турецкой войны 1877-1878 годов, который умер в 1925 году. У него было много книг, довольно редких и ценных.

В больнице был фельдшер Иван Кузьмич Простолупов. Потом приехал врач Кастелятти-Гота, поляк, крайне занятный человек, посещавший моего папу.

В школе было две учительницы. Надежда Васильевна Щачкова была заведующей школой и преподавала во втором и четвертом классе. У нее была милая внучка Галя, которую все обожали. Вторая учительница была Елизавета (?) Константиновна Соловьева, молодая и очень красивая девушка.

Учебники нам тогда выдавали бесплатно. Но, учебный материал резко отличался от современного. Мы занимались математикой по книжке Лебединцева «Элементы алгебры» и Надежда Васильевна, любившая математику, в четвертом классе объяснила нам суть бинома Ньютона, который я потом встретил в девятом классе в плохо усвояемом виде.

Мы много занимались метеорологией, вели календарь природы, делали сами гигрометры из вересковых сучков и ставили физические опыты.

В школе была библиотека (всего один шкаф), из которой книги выдавались один раз в неделю с обязательством  рассказать о прочитанном. Я до сих пор помню книжку Тиндаля «Теплота» и две книжки «Натуралист на Ла-Плате». Многие увлекались астрономией, читали «Астрономические вечера» Клейна и чертили орбиты планет в соответствующем масштабе.

В клубе была библиотека очень богатая приложениями к журналу «Нива». Библиотекарем была Ольга Петровна Головизнина – очень культурная и милая женщина» (5).

Из письма Е.Д. Петряева к В.П. Трушкину (6) от 21 октября 1967 года.

«Моя первая рецензия напечатана в газете «Всходы коммуны» (Свердловск, 1925, №5, 28 сентября). В №10 рецензия на книгу Джона Рида. Но все это зыбь морская.

Рецензии знаю не все. На «Литературные находки» откликнулись «Русские новости» (Париж, 1966, №1115, 28 октября). Целая полоса. Автор некий А. Дедов пишет: «Жаль, что подобные книги до нас, за границу, редко доходят. В них ярко сказывается тот бытовой перелом, который принесла революция России, где образовалась и неуклонно образуется своеобразная широкая культурная среда» (7).

Из письма Е.Д. Петряева к Ю.Г. Функу (8) от 25 сентября 1978 года.

«Хорошо помню Юрия Функа, который учился в школе имени Некрасова, потом был где-то на Белом море и… исчез. Очень рад, что ты нашелся.

Не знаешь ли даты жизни А.И. Ивановой, нашей учительницы по литературе?

Я учился в Некрасовской школе на класс младше тебя» (9).

Из письма Е.Д. Петряева к Ю.Г. Функу от 10 ноября 1978 года.

«Я занимаюсь просветителями-краеведами, но и тут у меня много пробелов. Одолевают всякие дела, заботы и напоминания. Так быстро уходят годы. А сделано совсем мало.

В Свердловске Елена Медякова готовила историю школы имени Некрасова. Что получилось  - не ведаю, а там начинали свой путь интересные люди» (10).

А вот подробности жизни после окончания Свердловского медицинского института.

Из письма Е.Д. Петряева к В.А. Савченко (11) от 27 декабря 1965 года.

«Сразу же меня угнали в Монголию. Там, на Халхин-Голе меня засыпало землей (переломы голени и ребер), но отошел. Даже медаль получил, что тогда было редкостью. Потом был начальником лаборатории в Кяхте, затем в Улан-Уде, а в 1942-1956 годах в Чите. Много ездил по Забайкалью и Монголии. Погибал от алиментарной дистрофии (вначале там пайка не было, тянулись на «галушках» – похожих на шинельные обрезки – раз в сутки). В 1945 году, в боях с Японией, дали «Красную Звезду», монгольскую медаль и прочее. Потом стал администратором и попал в Киров. Вышел в запас полковником. Работу по вкусу здесь найти трудно. Возможно, сменю Киров на иной город, но все упирается в жилье. Не хочется на старости лет мыкаться без угла.

Семья у меня уже взрослая. Женился на последнем курсе. В 1939 году родился сын Юрий. Теперь он хирург с трехлетним стажем. Свой срок отработал в 300 км от Читы, в страшной дыре, еле выбрался. Пока живет у меня. Его жена – фтизиатр. У них сын, Димка, полтора года. Занятное существо. Конечно, тесновато, но живем дружно. Жена заведовала городской лабораторией в Чите, но в 1946 году родилась дочь Наташа. Пришлось заняться хозяйством. Жили все годы на частной квартире. На одно отопление уходило за зиму 30 кубометров лиственных дров и две тонны угля. Топка печей, постоянные перебои с водой (по 1 рублю за ведро по особой милости водовоза), нехватка продуктов и прочие осложнения делали жизнь тяжкой. Но дочь уже теперь студентка третьего курса медицинского института в Перми и очень нас радует: толковая и трудолюбивая. Живет она на частной квартире. Все мы очень скучаем и не дождемся каникул.

За все эти годы никаких богатств не накопил, кроме изрядного количества книг (около 5 тысяч томов). Ребята у меня книжники, поэтому какая-то часть будет продолжать жить.

В Свердловске бывал несколько раз. В институте многих нет. Умерли: Величкин, Серебренников, Клер, Александров, Брайловский, Ратнер, Шапулин, Микаэлян, Виткин, Гликин и многие другие.

О сокурсниках изредка узнавал по литературе. Богомяков где-то на санитарной станции в Перми (на железной дороге), Мирьянов и Шустов встречались в «Военно-медицинском журнале», Березняк в журнале по рентгенологии. Других забыл. Вот Катю Зайцеву помню, и хотел бы отыскать. Она была добрая, честная и умная коммунистка. Где она? Кудрявцев был, кажется, вятским. В Чите вышел на пенсию популярный там хирург-полковник Шурыгин. Мы с ним дружили там, но потом разъехались. Да, в Чите еще при мне открылся медицинский институт и на кафедру анатомии приехал А.П. Лаврентьев. Наша встреча была очень трогательной. Там Лаврентьев и умер от флегмоны желудка (укол рыбной костью). Оперировал его Толя Шурыгин, но было поздно» (12).

Из письма Е.Д. Петряева к  В.Н. Черниговскому (13) от 14 июня 1960 года.

«Позвольте мне, как одному из Ваших давних учеников и коллег еще по СИЭМу, сердечно поздравить Вас с избранием академиком.

Мы с Леонидом Владимировичем Дьяконовым (14) часто вспоминаем о Вас. От него я узнал и Ваш новый адрес. Нынче в июле-августе я буду в Ленинграде. Очень хотел бы повидать Вас. Недавно я слушал Вас по радио и подумал: как мы уже много прожили. Скоро уже 25 лет с момента, когда я сдал экзамен по физиологии и больше уже не смог к ней вернуться. Несмотря на это, у меня на полке стоят Ваши «Афферентные системы…», изданные именно в Кирове (во время войны – А.Р.) и присланные в далекую и теперь вечно мне милую Читу…

Мы с женой (она тоже Ваша ученица) очень рады Вашему избранию и всегда будем гордиться своим учителем» (15).

Из письма В.Н. Черниговского от 19 июня 1960 года.

«Я все еще не могу свыкнуться со своим новым положением. Мне все как-то неловко, непривычно и… скажу прямо – страшно. Для многих сторонних людей все это кажется кокетничаньем, рисовкой, а мне действительно страшно. В отличие от таких людей как покойные Л.А. Орбели, К.М. Быков, пришедших в анатомию уже готовыми академиками, мне нужно «отрабатывать» свое высокое звание и бороться за него. И это в самом деле так. После избрания у меня сразу же появилось много друзей, большинство из которых друзья мнимые. Зато враги, которых я приобрел, хотя числом и меньше, зато не мнимые, а настоящие и изворотливые. Ну что же – поживем, увидим!

Я очень рад, что Вы близко сошлись с Леонидом Владимировичем. Он - настоящий человек и самый близкий и дорогой мой друг, друг моей жены и всей нашей семьи. Нечастые его приезды к нам (а теперь, в связи с переездом в Ленинград они станут еще реже) всегда для нас большой праздник и большая радость. Он умеет всегда найти у меня в душе малые еще хорошие кусочки, и рядом с ним я чувствую более человеком, чем закосневшим администратором-директором. Его безграничная вера в человека даже меня, закосневшего антигоминиста, заставляет становиться лучше. Держитесь около него, и Вам будет хорошо, как хорошо бывает мне с ним» (16).

Из письма Е.Д. Петряева к Ивану Андреевичу Крайных от 21 мая 1986 года.

«В 1932 году я получил от К.Э. Циолковского бандероль с несколькими брошюрами. Уцелела одна. В войну моя библиотека погибла. Архив К.Э. Циолковского недоступен» (17).

Вся жизнь Евгения Дмитриевича прошла в работе с книгой и для науки. Он посвятил ее возвращению забытых имен деятелей культуры, внесших неоценимый вклад в развитие культуры регионов, а значит и всей России.

Из письма Е.Д. Петряева к А.И. Сизикову (18) от 24 августа 1963 года.

«Думаю, что в годовщину ЗОРГО (Забайкальского отдела Русского географического общества) следует отметить, что возрождение отдела шло в невероятных муках. Чему в немалой степени виной разные «буйволовы головы».

В 1949 году я написал письмо академику Л.С. Бергу (он был тогда президентом ВГО). Только ответы Льва Семеновича убедили некоторых деятелей в обкоме партии, что идея Общества не может быть вычеркнута тем, что имя Алексея Кирилловича Кузнецова разные подлецы пытались вымарать из культурного прошлого края. В ход были пущены подлоги и лжесвидетельства. Я написал в ЦК, но ответ на это письмо поручили дать тем же гробовщикам Кузнецова. Заодно исчезло письмо Ярославского, в котором тот защищал доброе имя и дела Кузнецова (это письмо на совести Грунина!)… Вообще времена были трудные. В музее трусливо загубили настоящие реликвии, связанные с Кириловым и Кузнецовым. В архиве (тут видимо постарался Давидович) начисто исчезли документы (был целый фонд!!!) о первых годах деятельности ЗОРГО. Идею честно и смело поддерживали только Б.Д. Замошников и П.Н. Хлопов, а остальные (особенно музейные работники) предпочитали умывать руки. Пусть они сейчас не изображают себя героями: тогда они плелись в хвосте, а порой и мешали.

Потом я решил обратиться за поддержкой к В.А. Обручеву и Н.Н. Баранскому. Оба этих ветерана прислали замечательные письма, полные энергии и сочувствия. Тут меня поддержали писатели (О.А. Хавкин, Н.Т. Ященко), журналисты (М.А. Синюков и другие), кое-кто из врачей (В.М. Белинский, В.В. Казимиров и другие), метеорологи, охотоведы (В.П. Евладов и другие).

В 1950 году я был во Владивостоке. После доклада о деятельности Н.В. Кирилова в Приморском филиале ВГО меня приняли в члены Географического общества. Устав тогда был строгий. Вернувшись в Читу, я написал Президенту ВГО письмо и просил утвердить членами Общества ряд читинцев, учитывая их прежние заслуги. Так были утверждены в членах ВГО Е.И. Павлов, П.Н. Хлопов и другие. Об этом должны сохраниться бумаги в архиве Отдела. И тут не обошлось без больших трений и споров. Не приняли, например, заслуженных краеведов С.В. Бондаренко, Г.А. Туленкова и Ф.Т. Смирнова, много сделавших по изучению Сретенского района. Просто стыдно вспоминать.

О начале работы Отдела кое-что есть в статье к 60-летию ЗОРГО ( в сборнике «Наш край», Чита, 1954). В «Известиях ВГО» было напечатано, помнится, два или три наших отчета.

В 1956 году я докладывал ученому секретарю ВГО о делах наших и просил восстановить прежнее название Отдела (Забайкальский, вместо Читинский). Такое постановление состоялось. Оно было опубликовано в «Известиях ВГО». Пришлось заказывать новые печати (целая Одиссея!) и вот тут подоспела пора моему отъезду… Все, что я наспех собрал из бумаг, протоколов и прочего было передано П.Н. Хлопову. А потом Чита постаралась меня вообще вычеркнуть из научного обихода!

Теперь я жалею, что многие письма В.А. Обручева, Л.С. Берга и других должным образом не берег, а теперь вообще найти не могу. Немцы говорят, что два раза переехать это хуже, чем один раз погореть. А я за эти годы переезжал четыре раза. Судите сами, сколько мне пришлось просто бросить. Но я еще пороюсь в своих хлябях…

Такова вкратце «история» возрождения ЗОРГО. Конечно, я далек от того, чтобы приписать себе все это. Тут решила дело настойчивость. Здорово нас поддержали иркутяне (особенно профессор В.Н. Скалон).

Особенно следовало бы, на мой взгляд, накапливать биографические сведения о пионерах исследования природных ресурсов Забайкалья. Тут у нас большие пробелы. Вот, например, горный инженер К.Н. Тульчинский, автор ряда книг. Он много работал на Ямаровке, оставил массу рукописей и заметок. Где теперь все это? Никто не знает и жизненного пути К.Н. Ходят лишь разные лживые легенды… А кое-кто на этих легендах и руки погрел.

Иркутский орнитолог Т.Н. Гагина (жена В.Н. Скалона – А.Р.) года два назад начала собирать галерею портретов (с биографиями) восточно-сибирских орнитологов. Откликнулся весь мир. Сейчас у Татьяны Николаевны превосходное и уникальнейшее собрание. А ведь нечто подобное (совсем попутно!!!) можно сделать и для геологов» (19).

Из письма Е.Д. Петряева к А.А. Шмакову (20) от 27 августа 1963 года.

«На будущий год затеваю сборник «Вятские вечера» с историко-литературными материалами, какое-то подобие «Тарусских страниц».

К великому прискорбию умер Всеволод Иванович �