Люблю я всей душою лес осенний,
И я, наверно, не последний,
Кто пишет песни невпопад.
Без боли не могу смотреть на листопад.

...А. Блок назвал всеядную иронию, пе-реходящую в автоиронию, <падающей иронией гибели>. Поэт уловил ос-новную модернистскую установку: героический и трагедийный пафос ис-чезал, его замещала ирония. Тенденция эта углубилась в эмиграции (у В. Ходасевича, Г. Иванова, А. Ремизова) и, казалось бы, исчерпала себя с мо-дернизмом, но в постмодерне ирония поистине без берегов. Смех погибели - памятник Веничке, монумент алкогольной агонии, - вот что пока воз-двигла послесоветская эпоха. Поэма <Москва-Петушки> глубока тем, что в ее центре хорошо узнаваемый тип юродивого, очень важный для русского сознания.

Можно не знать, что Пушкина убьет Дантес, но, понимая судьбическую (судебную) законосообразность, можно более-менее легко это предсказать. Кульминация пушкинской судьбы - дуэль на Черной речке. А завязка? Завязка видится Ю. Арабову в предсказании гадалки Кирхгоф, что Александр Сергеевич примет смерть от какой-то "белой головы". Вот этой самой "белой головы" Пушкин якобы и боялся всю жизнь, и даже от масонства отклонился не по идейно-нравственным соображением, но потому, что направление это от Адама Вейсгаупта.

...Дубин зв руку приводит в русскую литературу вот уже не первого первоклассного автора, Чоран - пока последний из них, и радостно предвкушать, что - не последний в дубинском списке.