Литературная критика

Пеппи-80, Карлсон-70: вольный опус на свободную тему,

или Прогулка у озера c ветерком, post’мертно

[Opus I, in vitro]

 

Эссе-кунштюк с видом на озеро.

 

 

 

                              Из интервью с А.Л.  

 

 

Из сотни тысяч малых планет главного пояса Солнечной нашей системы – астероидов любящих-терпящих-толкающих-избегающих-ненавидящих-видящих-радующих-смешащих-лгущих-громящих-помогающих-убивающих-услаждающих (и-проч.) друг друга, ибо что внизу, то уж, верно, и наверху: классика жанра, – астероид Lindgren 3204 занимает особое место. Да и как иначе, если сама гениальная старуха[1] (как нежно окрестил создательницу Карлсона, Бритт-Мари и её пишущей машинки, Мио, Расмуса-бродяги, Эмиля из Лённеберги, дочери разбойника Рони, Пеппилотты Виктуалии Рульгардины Крисминты Эфраимсдоттер Длинныйчулок и К* небезызвестный режиссёр), смеясь, иронично наказала называть её «Астероид Линдгрен»? И вот ещё что наказала, да только не все слышали, поэтому прямо сейчас положите её слова в свои уши: «Оставьте детей в покое, но будьте в пределах досягаемости на случай, если понадобитесь» – только она одна и могла так сказать, только она одна!.. «Над нами солнце светит, не жизнь, а благодать. Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять: мы маленькие дети, нам хочется гулять!» – помнишь, читатель, песенку из «Приключений Электроника», или футляр жмёт настолько, что ты сам себя позабыл?

 

***

Астероид = подобный звезде, ну а фру Линдгрен, чьи книжки разлетелись по свету небывалым тиражом-звездопадом – более 170 миллионов копий, самая чуткая (патронесса четвероногих: «Наши животные – живые существа, они могут страдать, им бывает страшно и больно – как и людям… Имеем ли мы право пренебрегать потребностями животных ради дешёвой еды?»
– и благотворительница: экс-бунтарка из Виммербю основала и содержала детский rehabiliteringscenter[2]), самая богатая (двадцать миллионов долларов) шведская дама, звезда и есть. Кого раздражает свет, может легко выйти вон – ВЫХОД здесь: табличка-с, – а мы продолжим. Именно во многом благодаря Линдгрен в Королевстве Швеция появилось первое «непоротое поколение»: до середины 60-х прошлого века розги были ого-го как в ходу, но в конце 70-х именно Швеция – первая очнувшаяся в этом смысле страна на шарике – всё с той же лёгкой руки сказочницы, точнее, в том числе благодаря её знаменитой речи «Нет насилию» на вручении ей Премии мира немецких книготорговцев, наконец запретила рукоприкладство.

А вот и тортик – видите? – со съеденной Карлсоном вишенкой: «Пеппи защищает права детей от взрослых!» – фру Линдгрен, говоря так, имела в виду много чего. Автору же этих строк тотчас приходит на ум скандально знаменитая картина 1930 года рождения «Американская готика» (одна тётенька-фермерша, увидев на превосходной карикатуре ни много ни мало – себя-дурнушку со злобным мужичком с вилами, угрожала отцу изображения, художнику Гранту Вуду, мол, откушу у тебя ухо, подлец! Да-да, всего лишь девяносто лет тому назад… и не даёт же покоя всей этой выдропужской[3] интеллигенции безумец Винсент!). Вот они, типичненькие смоландцы с вилами, у которых, пропади всё пропадом, внебрачная беременность вызывала век-плюс-назад кривую ухмылку: «Никогда ещё так много людей не сплетничали о таком малом, по крайней мере, в Виммербю. Быть предметом этих сплетен походило на пребывание в яме со змеями, в гнезде гадюк, и я поспешила покинуть эту яму как можно скорее… Я всегда была сильной,  особенно в то время. Я поступала так, как считала нужным. Мне было наплевать на дураков, не способных понять меня и принять моего малыша», – так будущая всемирно известная сказочница и уехала из чёртовой дыры милейшей провинции в Стокгольм, ну а Стокгольм для длинноногой фрекен в интересном положении – не фунт изюма![4] Особенно для фрекен с умом и талантом – Стокгольм слезам не верит… О, приличные шведские матроны и их хасбанты[5] никак не могли допустить подобных вольностей, если «вольность» не была дозволена лютеранской скрепой, – о контрацепции же юная фрекен Эрикссон, как и многие в те годы, не подозревала.

В будущем она будет упрекать «осчастливившего» её экс-босса, но что с того, коли крошка Ларс несколько лет воспитывался в чужой копенгагенской семье, пусть и временно! «Я одинока и бедна. Всё моё имущество состоит из одного датского эре. Я страшусь наступающей зимы», – пишет Астрид брату Гуннару Эрикссону… А, читая «Голод», замечает: «Всё сливалось в единое острое переживание счастья от книги и солидарности с юным Гамсуном и всеми, кто ходил голодным по всем большим городам мира. Как вот, например, я – ну да, ну да, я, конечно, даже близко не голодала, как Гамсун, который, расхаживая по Христиании, жевал кусочек дерева. В Стокгольме я просто никогда не бывала по-настоящему сытой. Но и этого хватало, чтобы отождествить себя с безумным юношей из Христиании, и подумать только, что он смог написать такую захватывающую и ужасно забавную книгу о голоде»… Гамсун и Стриндберг – любимые писатели Линдгрен; драму же разлучения с ребёнком, боль от вынужденного разрыва Астрид пронесёт через всю жизнь, наделяя множество своих персонажей автобиочёрточками. Так появляются в том числе и страдающий по отцу герой сказки «Мио, мой Мио», и препечальный – «У меня даже собаки нет!» – одинокий в собственном семействе Малыш, одна радость которого – Карлсон, который живёт на крыше и который, конечно же, обязательно когда-нибудь прилетит… Что же  касается бренной еды, то вдоволь-всласть наголодавшись в дали от дома, фру Линдгрен будет писать в дневниках то, что снова вызовет возмущение т. н. приличных людей, когда дневники эти попадут в их ручищи (о, если б эта М/Ж-порода повывелась, мирок наш, глядишь, и вовсе исправился б): «Пища означает всё – и при этом у нас по-прежнему продуктов много…» –  запишет она 5 сентября 1942-го. Что ж, пусть «безгрешный» двуногий из двадцать первого века попробует бросить свой камень с Земли аккурат в астероид Lindgren 3204 за то, что шведская сказочница «не имела морального права» во время Второй мировой записывать названия блюд со своего же стола… Да, семья Линдгрен не голодала в войну. И вообще никогда не голодала. После же войны, в частности, 13 июня 1947-го, фру Линдгрен напишет родителям об обеде с коллегами – обращаясь к отцу и матери, она нередко делится гастрономическими впечатлениями, понимая, как ценна для крестьянина именно пища земная: «…после заседания мы поехали на виллу Ханса Рабена в Нокебю, там к нам присоединилась Эльза Олениус. Нас ждал прекрасный обед: сэндвичи, тарталетки с грибами, маринованный лосось и торт» – что ж, пожалуй, довольно о том.

 

***

Однажды сказочница уточнила в интервью, что никогда ни в кого не влюблялась, ну а её спутники, добавим вольно мы, – просто отцы Ларса и Карин, вот и всё, ничего личного. Никаких ультрароковых страстей. Свобода от определённых желаний для Homo Scribens[6] в какой-то момент становится не просто удобством, но необходимостью, ворованным воздухом, если угодно: «Возможность быть одной – это просто невероятное счастье…» – напишет овдовевшая в 1952-м Астрид Линдгрен подруге Луизе Хартунг девять лет спустя... Разумеется, с отцом Карин сказочнице повезло куда больше, чем с отцом Ларса, но stop: есть вещи и поважней – хотя бы литература, а в случае с Астрид Линдгрен – уж точно!.. Тема сирот и одиноких детей пронизывает многие книги бунтарки из Виммербю, а её маленький сын просвечивает сквозь сюжеты. Конечно, она до конца дней будет помнить каждую душераздирающую поездку из Стокгольма в Копенгаген – приехать-примчаться к Ларсу, обнять-поцеловать Ларса, уехать-оторваться от Ларса: и так, казалось, до бесконечности, пока на сцене не появится Стуре Линдгрен – именно благодаря этому человеку Астрид в 1931-м заново обрела сына. Ан неисповедимы пути фортуны: брак оказался не слишком счастливым, хотя это нигде не транслировалось и никак не афишировалось – по официальной версии благодарной Астрид, всё было прекрасно, впрочем, запись хотя бы от 23 марта 1945-го позволяет в том усомниться: «Радостней всего, когда я пишу!» – ну то есть никак не мужчина приносит главное удовольствие, а буквы, что, впрочем, для женщины пишущей вовсе неудивительно, если, к тому же, относиться  к литдеятельности как к своеобразной аскезе… После же смерти мужа у фру Линдгрен вырвется это[7]:  «Наконец я в полном одиночестве в Фурусунде и могу писать. До слёз истосковалась по одиночеству. Вокруг меня никого, разве что телефон трезвонит, и я не могу его отключить. По субботам и воскресеньям приезжают дети. Я рада их видеть, но когда они уезжают – вот как сейчас, – я хожу по дому и разговариваю сама с собой, такая счастливая от этого toute seule»[8].

 

***

Ну а что же книги? Поистине, Астрид Линдгрен сделала на качелях детлита  искромётное «солнышко»: мало того что сама писала просто хорошо и очень хорошо («Детская книга должна быть хорошей!») – она писала не о снулом послушании и псевдореспекту к предкам из-за страха быть выпоротым папочкой с мамочкой, а о мечтах самих девчонок и мальчишек. Во всех своих книжках – исключений нет – она всегда была на стороне маленьких и отстаивала их точку сборки, если воспользоваться кастанедовской терминологией… да, лоббировала детские ценности, какими бы «ужасными» они ни казались чопорному «поротому поколению» взрослых шведов. О, все эти дяденьки-тётеньки, не видевшие снов, зато исправно платившие налоги, давным-давно-умерли-туда-им-и-дорога: теперь покойникам неуютно, теперь они переворачиваются в червивых треснувших домовинах, скрипя старыми косточками – ох, как мы были не правы, ох-ох-с!.. Но никто их не слышит больше, никому-то они не нужны… разве что Вечной Астрид, как-то обмолвившейся, что «сильные женщины должны быть ещё и добрыми, особенно когда они пишут книги»?

 

Астрид Линдгрен с книгами.

 

Кстати, сильная женщина, пишущая книги, отправляла деньги и в «Гринпис», и в Amnesty International, и в «Красный Крест» – много куда, много кому, много зачем. Нашлись счетоводы да подсчитали, что фондам и отдельным людям она подарила более десяти миллионов шведских крон – в пересчёте на новые. А ещё создала сказочный музей «Юнибакен»: тоже дорогая игрушка, в которой «Астероиду Линдгрен» удалось воплотить свой собственный – а чей же ещё! – идеальный детский мир. Девчонкам-мальчишкам в «Юнибакене» дозволено всё: бегать, прыгать, болтать, кричать, танцевать, петь, смеяться, рисовать и даже испытывать ощущение полёта, если получится: у кого уж как устроено серое вещество! А ещё любить цветы и деревья, ведь «…без цветов в мире было бы так пусто. Обожаю цветы и деревья. (Только ради бога, не вздумайте присылать мне деревья – а то с вас станется, завалите какую-нибудь липу на Унтер-ден-Линден, если они там ещё остались). И всё-таки. Цветы и деревья – без них мир бы решительно опустел», – пишет Астрид боготворившей её Луизе Хартунг в мае 1954-го.

 

***

Кнопки ноутбука отказываются впечатывать в файл словечки в прошедшем времени, и потому мы прямо сейчас, вот с этой самой буквы, отправляемся в Прекрасное Далёко, оно же Настоящее Продолженное, а отправной точкой нашего пока ещё туманного путешествия – надо же от чего-то отталкиваться! – становится повесть о Бритт-Мари, написанная в 1944-м, м-м, «домохозяйкой» (как Астрид  нередко называют недалёкие исследователи)  со знанием четырёх, на минуточку, языков (условное «домохозяйство» продолжалось всего-то три года, после чего молодая-дважды-мамочка-литератор стала помощницей Гарри Седермана, преподавателя-судмедэксперта в Скотланд-Ярде, всемирно известного криминалиста и владельца детективного агентства – вот откуда ноги вырастут у линдгреновских «Приключений Калле Блумквиста»). Неужто ныне её Пеппилотте все восемьдесят-плюс? Нет-нет, настоящие леди не имеют возраста – как и настоящие истории, которые можно читать в любую погоду – и даже, возможно, в гробу, если использовать тот с пользой дела, а не как привыкли эти зануды взрослые.   

Олэй, «всё началось с того, что мама отдала мне свою старую пишущую машинку»[9]! – а продолжилось ещё лучше: «Хотите сделать меня СЧАСТЛИВОЙ?» – так двенадцатилетняя Сара  Юнгкранц написала шестидесятитрёхлетней Астрид Линдгрен, и завязалась многолетняя тайная переписка, ставшая после ухода знаменитой сказочницы в лучшие миры книжкой[10]… «Охохонюшки, мы все иной раз понапишем такого, чего и думать не думали![11] – шепнёт-Из-Сказки тихонько А. Л., и кое-кто понимающе разведёт руками: ну, допустим, вот эта самая Н. Р., она же «Наталья Рубанова», и разведёт. – Как бы устроить, чтобы эти письма больше никто не прочёл?»[12]

Автора этих строк «Астероид Линдгрен» тоже сделала когда-то счастливой, ибо что ж ещё, как не счастье, – детское чтение (и перечитывание в студенчестве! и потом, много позже, когда некоторые уже бросают читать и курить) того же «Карлсона»? А ведь в 2025-м ему, как ни крути у виска, семьдесят! Первое издание книжки «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше», вылетело в свет на волшебном пропеллере в далёком 55-м, а в середине 60-х Лилианна Лунгина перевела удивительные и невероятные приключения Малыша и Карлсона на русский: «Я начала читать и буквально с первой же страницы увидела, что это не просто книжка, что это чудо какое-то, что это то, о чём можно лишь мечтать. Что это изумительная по интонации, по забавности, по простоте, по фантастичности выдуманного образа вещь…»[13]. Не верится, что умный, красивый и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил отмечает солидный по земным меркам  jubilaeus[14] – на звёздах и астероидах всё, конечно, иначе, а для шарика это срок: не все, увы и ах, тут до зим таких доживают... Но Карлсон, похоже, впрямь живее всех живых – и никакие лит-полит-погоды его не сломят: он – приз, он – hero, он – всамделишный низводитель домомучительниц! От плюшек, конечно же, не толстеют… «О-хо-хо, думаю, психиатрическая клиника скоро всем нам понадобится, вот только поможет ли»[15], – доносится тихий голос с Астероида 3204 и истончается… Я, конечно, зову «гениальную старуху», но та поначалу отмахивается – она и при жизни-то была самодостаточной солнечной системой[16], что уж говорить о бессмертии! Впрочем, мы непременно встретимся, фру Линдгрен, и вы это знаете не хуже меня… Когда-когда! Вот допишу кое-что, тогда уж наверняка… своё – самое важное, чужое-то подождёт; всё писчее племя страшно эгоистично, не правда ли? Я, знаете ли, с некоторых пор стараюсь держаться от живых недоклассиков подальше. А вот с мёртвыми классиками хорошо, они всё без слов понимают. Во всяком случае, избранные – Саррот, Саган, Андерсен, Линдгрен… Нет-нет, вы не ослышались, я сказала Л и н д г р е н. А Пеппилотте, которая на самом деле Пиппи Лёнгструмп, в 2025-м восемьдесят – o-la-la, ваша девочка по-прежнему зажигает! Да жжот просто вместе с аффтором… жжот, ес! Ладно, давайте так: «Книга стала запасным выходом из будничного и авторитарного режима – вот секрет неслыханного успеха книги у детей», – выдали в 1948-м строгие критикессы детлита Эва вон Цвейгберг и Грета Булин о Пеппи Длинномчулке: их часто цитируют, позволим же себе привести эту цитатку и мы, why not? Для пущей важности. Надо же хоть иногда –  «даром преподаватели время со мною тратили…» – ссылаться на эти взрослые авторитеты, хоть и понарошку!

 

***

Что только о вас не писали, о-о, «национальное достояние Швеции»!  В 1991-м в вашу честь в Дании даже создали сорт роз Astrid Lindgren...  Мировая звезда – и не просто какая-то там ледяная «звезда»: любимица, защитница, добрая фея! Сколько исследований вам посвящено, сколько опубликовано интервью, сколько снято фильмов… Зачем же ещё и автор этих строк перетряхивает детали, что тщится найти в том числе на Далагатан, 46? Почему гуляет да гуляет себе с экрана по стокгольмской вашей квартире?.. И: не всегда же вы были «гениальной старухой»!

 

Астрид Линдгрен в молодости.

 

Вот, например, с фотографии на нас смотрит интересная молодая особа… о чём думает, вспоминает ли снова разлуку с маленьким Ларсом? Время – не более чем условность, ну а ваша история, Астероид Линдгрен, сама по себе удивительна – и даже без Карлсона с Пеппи, и даже без Мио с Расмусом… испробуем, впрочем, другой штиль.

 

***

Астрид Линдгрен – не только одна из лучших в мире детских писательниц, но и блестящий издатель, четверть века проработавшая шеф-редактором редакции детской литературы в «Rabén & Sjögren»: стокгольмское издательство, которое в дальнейшем опубликует все её книги, находилось на грани банкротства, но благодаря предпринимательскому и литературному дару этой во всех смыслах восхитительной личности вскоре «поднялось с колен».

 

Астрид Линдгрен, редактор.

 

В частности, в 1962-м Астрид запишет: «В издательстве вроде бы дела идут хорошо, во всяком случае, продажи выросли больше чем когда-либо». Обо всём этом и многом другом Чель Болюнд написал известную многим книжку «Неизвестная Астрид Линдгрен. Редактор, издатель, руководитель»[17], где отметил, что А. Л. была одним из самых успешных издателей и «совмещала деятельность писателя и издателя: до обеда сочиняла книги, а во второй половине шла на службу. К работе относилась с огромной ответственностью, отдавая ей время и силы в те�