Проза

 

 

 

Начало

 

Понедельник, 8 июня

 

          Всякий раз, когда мне начинает казаться, что я начисто растратил в себе остатки человеческого, мне на моем пути обязательно встречаются те, кто доказывает мне, что на сей счет я пребываю в жестоком самообольщении. Пожалуй, за это я себя и ненавижу – за то, что не могу быть последовательным в том, чтобы убить в себе человека. Научившись с годами презирать других людей именно по причине того, что я не видел в них человеческое, я, как ни странно, сам же начал стремиться к тому, чтобы уподобиться им в том, за что их презираю. Парадокс: мне жалко мягкую игрушку, по которой, небрежно брошенной на землю, прошлись ногами, но внутри у меня не будет ни малейшего движения при виде бродяги, побирающегося на улице. А чтобы этого не было, чтобы ни единая струнка души моей не отозвалась на чужую боль, я просто не смотрю никогда в глаза тем, кому плохо. Не знаю, избегаю ли я тем самым стыда перед ними, но мне, пожалуй, так проще – чтобы не чувствовать себя бессовестным, упреждать себя от попадания в такие ситуации, где бы эта самая совесть могла заговорить. Да и что это вообще такое, совесть?! Не помню уже, где прочитал эти слова, но мне они до жути понравились: «Мою совесть зовут Адольф Гитлер».

          Меня очень легко разжалобить, но всю свою сознательную жизнь я только что и делал, как отчаянно давил в себе чувство жалости, учил себя тому, чтобы быть безжалостным. О, как же я преуспел в этом деле! Когда вас хотят разжалобить, это означает, что над вами хотят властвовать. Я же ненавижу быть в чужой власти. Я хотел бы, чтобы весь мир был в моей власти, сам же я – ни в чьей. Я – Наполеон, которому еще так и не довелось взять свой Тулон. Но я вовсе не из числа описанных Достоевским «русских мальчиков», рефлексирующих на предмет того, твари ли они дрожащие или право имеющие. Я всегда про себя знал, что имею право, а на деле выходило, что дрожу, как тварь. Вот за что я себя ненавижу, временами – ненавижу отчаянно.

          Если у меня спросить, чего бы я действительно хотел от этой жизни, я бы сказал так: всего и ничего. Я – из числа тех, про кого говорят: «И целого мира мало». Будучи юнцом, в картинах своего воображения я наивно предвосхищал жизнь, полную значительных свершений и ярких впечатлений, с ними связанных. Все же, что сейчас я наблюдаю в своей действительной жизни, так это кричащая противоположность тем моим, былым ожиданиям. Оттого и обливается кровью сердце, оттого и такая гнетущая тоска на нем вперемежку с яростью и злостью…

          Я уже говорил, что жалобы на судьбу – удел слабаков. Все великие религии мира учат тому, что покорность судьбе – начало истинного счастья, выражающегося в душевном мире, гармонии с собой. Как сказал Марк Аврелий: «Кто в гармонии с собой, тот в гармонии с миром». Я же изо дня в день, из года в год наблюдаю за собой, как нахожусь в дисгармонии и с миром, и с собой. В своей практической жизни мне не довелось стать ни стоиком, ни эпикурейцем. Тщета мирских наслаждений уж слишком бросается мне в глаза, но и полнота самообладания, возвышающая мудреца над радостями и горестями сей бренной жизни, от меня так же далека.

          Но вернусь к жалости. Отчего я всегда бежал от жалости, как черт – от ладана, так это оттого, что в своих же собственных глазах боялся показаться слабым. Говорят, истинная сила духа заключается в терпимости к чужим слабостям и нетерпимости к своим. Возможно, это и так, и, если можно сказать, что я слаб духом, так именно потому, что, мало преуспев в борьбе со своими слабостями, я так и не научился быть терпимым к слабостям других. По этому поводу мне сразу же вспоминается Серега, и, если спросить у меня, жалко ли мне его, я отвечу: нет, не жалко. Да, меня берет злость оттого, что он так и не научился уважать себя, но это и не жалость. Известно, что Ницше противопоставил христианской любви к ближнему любовь к дальнему, основываясь именно на том, что он отверг жалобно-слезливую шопенгауэровскую этику сострадания. Мне очень хотелось полюбить других именно так, как заповедовал Ницше, безжалостной любовью, а в итоге замечаю за собой лишь то, что в моем сердце вообще нет любви. И когда я сказал, что в моей жизни была любовь, я, пожалуй, солгал: чем больше размышляю я над природой той отверженной любви, тем больше понимаю, что не только сейчас, но и изначально во мне говорила не любовь вовсе, а оскорбленное самолюбие, – короче, что угодно, но только не любовь. Самомнение во мне непомерное, и существуй дьявол на самом деле, он позавидовал бы мне в том, насколько оно у меня велико. А любовь… Да что это вообще такое, черт побери?! Не знаю я, что это такое. Желание обладать другим? Обычно, когда говорят о любви, именно такое определение и подразумевают, но это уж точно не любовь – страсть, влечение, что угодно, но только не любовь. Раз уж я сам не могу дать определения любви, то, на манер античных скептиков, воздержусь от суждения по данному вопросу. Как можно сказать, есть ли во мне нечто или его нет, если природа этого явления мне неизвестна?..

          Почему же я в очередной раз задаюсь вопросом, есть ли во мне самом любовь, так потому лишь, что, возможно, сегодня это чувство вновь коснулось моего обледенелого сердца, точнее, сердца, над которым я сам все это время упорно трудился, чтобы превратить его в кусок льда. И это вовсе не человеческая любовь, уж тем более не любовь мужчины к женщине (дальше станет ясно, почему), а та самая божеская любовь, которую христианство ставит выше всего остального.

          Поскольку распорядок каждого моего дня – полностью в моей власти, и сознание этого факта всякий раз доставляет мне истинное наслаждение, всегда, когда мне позволяет погода, я охотно пользуюсь возможностью прогуляться по злачным местам города, предоставленный себе и своим мыслям. Погода сегодня выдалась на редкость чудная – на небе не было ни единого облачка. Ласковое июньское солнце, приветливым теплом пробившись в окно моего дома, звало меня на прогулку, на которую я и отправился в довольно-таки приподнятом расположении духа. Город, в котором я живу, уже давно как мне не по душе, мне в нем все осточертело, но все же в этом городе есть места, оказываясь где в очередной раз, я на время меняю свой гнев на милость. Одно из таких мест – парк, располагающийся на отшибе, неподалеку от набережной. Завернув туда, я обнаружил фигуру девушки, лет шестнадцати-семнадцати на вид, сидевшей в одиночестве и явно удрученном состоянии. Естественно, я так бы и прошел мимо, развивая свой маршрут и дальше, в неизвестно каком направлении, если бы вдруг эта самая девушка не окликнула меня с совершенно неожиданным для меня вопросом:

          – Извините, у вас, случайно, не будет сигаретки? – Голос девушки прозвучал встревоженно и в нем чувствовалась легкая дрожь. Признаться, я уже изрядно привык к подобному вопросу из уст окружающих, тем более что, как и в этот раз, прохожие обращаются ко мне с этим вопросом, как правило, заставая меня с закуренной сигаретой, но что в мой адрес такой вопрос прозвучит из уст юного создания – это для меня по-прежнему непривычно.

          – Неслучайно будет, – ответил я девушке, подойдя к ней, сидящей на скамье, с раскрытой пачкой сигарет. – Ничего, что крепкие? – Вопрос этот с моей стороны был очень даже логичен, поскольку я привык, что женщины, особенно ее возраста, курят так называемые дамские сигареты, которые всегда про себя называл с иронией «зубочистками».

– Ничего, в самый раз! – Словно обрадовавшись и достав сигарету из пачки, воскликнула она. – Вы даже представить себе не можете, как это мне сейчас поможет…

Ухмыльнувшись, я не стал ничего говорить в ответ. Признаться, удрученное выражение лица девушки сразу же бросилось мне в глаза, поэтому, выдержав паузу, продлившуюся несколько секунд, я добродушным тоном все же ответил ей:

– Травись на здоровье. – По лицу девушки было заметно, что она заценила мою иронию, и, казалось бы, на этом наш с ней разговор закончился бы, едва успев начаться, тогда как я продолжил бы в одиночку свой путь по парку, но стоило только мне проделать вперед несколько шагов, как ее голос тут же меня остановил:

– Извините, а вы бы не могли со мной поговорить?.. Не подумайте, что я – какая-то чудачка: сижу тут такая, пристаю к прохожим… Просто мне нужно выговориться… – Дрожащей рукой девушка поднесла ко рту сигарету, но, судя по тому, как она морщилась, было понятно, что она явно непривыкшая курить именно крепкие сигареты. Поэтому, подсев к ней на скамью, я первым делом забрал у нее сигарету, отправив ее в стоящую рядом урну.

– Что случилось? – Тон своего голоса я нарочито выдерживал как можно более отстраненным – на тот момент времени я был раздосадован тем, что опечаленное юное создание помешало мне в гордом одиночестве совершить променад. Поэтому, заметив, что девушка не торопится мне отвечать, я переменил тон голоса, с как можно большим ехидством спросив ее: – Погоди, дай угадаю: в школе «двойку» получила? – Отчетливо помню, как мой рот скривила злая, точно мефистофельская улыбка. Взгляд девушки тут же обратился в мою сторону, и я отчетливо увидел слезы, стоящие в ее больших глазах зеленого цвета и словно напрашивающиеся выкатиться наружу.

– А вы жестокий… – Дрожь в голосе девушки усиливалась, и было заметно, что она еле сдерживает себя от того, чтобы разрыдаться. – Конечно, вы думаете: «А, ну да, она же – малолетка, какие у нее могут быть проблемы? Несчастная любовь, плохие отметки в школе»… – Словно храбрясь передо мною, она вздернула кверху головой – скорее всего, чтобы не опрокинуть передо мной стоящие у нее в глазах слезы.

– Ну так и что у тебя случилось? – Ехидство из моего голоса исчезло, но слова эти я произнес как можно более сухо – чувство досады от сорванных на сегодняшний день планов усиливалось во мне, и я был полон желания поскорее отделаться от своей юной собеседницы.

– Скажите, родители вас в детстве любили? – Девушка отвела взгляд от меня в сторону, смотря напротив себя, как если бы в данную минуту она говорила сама с собой.

– Можно сказать, я рос без родителей, – незаметно для себя самого я переменил тон голоса, так же, как и моя собеседница, смотря напротив себя.

– А вот меня родители любят. Даже очень…

– В смысле? – От удивления мой взгляд снова обратился в сторону девушки, но она все так же продолжала смотреть напротив себя с некоторой отрешенностью во взгляде.

– Папа мой… – На глаза девушке вновь стали накатываться слезы, но она что есть мочи сдерживала их, продолжая говорить так, как если бы взглядом своим уставилась куда-то в пустоту. – Когда я была маленькая, он мною совсем не интересовался… Бухал много, маме изменял, бил ее – иногда даже у меня на глазах… А тут получилось так, что мы дома остались одни: мама на работе, в школе каникулы…

– Точно, сейчас же каникулы, – произнес я про себя, чтобы не перебивать девушку.

– … Я в ванной принимала душ, туда зашел отец и…

– Надругался над тобой? – Спешно спросил я у девушки, хотя, насколько помню, вопрос мой прозвучал, скорее, как утверждение. Неожиданно для меня чувство досады на мою собеседницу исчезло, и я проникся искренним интересом к ее рассказу.

– Нет, но… – В это же мгновение девушка навзрыд заплакала, руками закрыв лицо.

– Не надругался, но домогался… – Произнес я про себя, тем самым как бы довершив рассказ девушки вместо нее самой.

Не знаю, почему, но в эту минуту мне вспомнилось, при каких обстоятельствах в фильме «Таксист» произошло знакомство героя Роберта Де Ниро с героиней Джоди Фостер – малолетней проституткой, находившейся в сексуальном рабстве. Чем закончилась эта история, известно: вооружившись револьвером, герой Де Ниро пришел в публичный дом, где «работала» девушка, и учинил там кровавую расправу. На этом фоне чувство яростного негодования вперемежку с жалостью переполнило меня: негодования – на папашу моей юной собеседницы, жалости – к ней самой. Заругавшись про себя матом, я спешно закурил и, сам того от себя не ожидая, принялся говорить ей отчитывающим тоном:

– Интересно, почему именно мне ты решила поведать эту историю? Согласись, странно: проходит мимо тебя незнакомый, к тому же взрослый мужчина; ты у него «стреляешь» сигаретку – это еще куда ни шло, – и продолжаешь с ним диалог, решившись именно перед ним обнажить душу.

– Не знаю… – Едва отойдя от слез, произнесла девушка. – Может, я почувствовала, что перед вами можно открыться, довериться вам…

Я словно осатанел: в одно мгновение жалость к новоиспеченной собеседнице, по какой-то, мне же самому непонятной тогда причине, сменилась злорадством, и с этим злорадством в голосе я расхохотался едва ли не на весь парк. Благо, вокруг нас было не так уж и много людей, а если кто и был, то находились они в достаточной отдаленности, – хотя, более чем уверен, заставшие эту сцену глядели на меня, как на идиота. Сейчас я очень даже хорошо понимаю, что именно стало причиной столь резкой перемены моего настроения: впервые за долгое время меня кто-то «раскусил», задев, что называется, за живое…

Тем временем девушка, выпучив на меня свои и без того большие глаза, словно остолбенела – скорее всего, на тот момент времени она успела пожалеть о том, что вообще завела со мной этот разговор:

– Вы нормальный?! Что смешного?.. – Сказала она это испуганно-дрожащим голосом, точно готовая снова разрыдаться, только на сей раз уже от страха и беспомощности передо мной. Признаться, в эту минуту у меня на глазах происходило особенно трогательное зрелище, но, не желая униматься, я продолжил говорить, скривив рот ехидной улыбкой:

– А что ты про меня знаешь? Может, я – чудовище, каких свет не видывал? Даже хлеще, чем твой горе-папаша. – Как сейчас помню, говорил я это, откинувшись на спинку скамьи, свесив нога на ногу и чуть вбок отклонившись от своей собеседницы.

Девушка же, отведя от меня взгляд и вновь смотря напротив себя, продолжала говорить уже с каким-то странным спокойствием в голосе, точно уверенная в том, что тот, кто сидит рядом с ней, не представляет для нее никакой опасности:

– Да наговариваете вы на себя… Возможно, кто-то вас в жизни очень сильно обидел… Разбил сердце… Вот и хотите поэтому казаться хуже, чем вы есть на самом деле…

Ехидство во мне тут же переменилось на чувство всепоглощающей ненависти, только непонятно к кому именно – к себе или к ней. Опять же, сейчас я понимаю, что ярость, переполнявшая меня в ту минуту, объяснялась тем, что моя собеседница говорила обо мне правду, как если бы просвечивала мою душу каким-то невидимым рентгеном, науке до сих пор неизвестным. Слушая ее слова, я поймал себя на той мысли, что эта девочка буквально в один миг уничтожила меня, точнее, не меня, а тот миф о себе, который все это время я старательно пытался соорудить у себя в голове. Впрочем, я не торопился ей что-либо отвечать, предпочтя, что называется, отдаться моменту: на мгновение почудилось мне, что скорбь всего этого безумного мира у меня на глазах сосредоточилась именно в ее лице – юного создания, трогательной беспомощностью производящего впечатление какой-то невыразимой чистоты. Пока немая сцена, образовавшаяся между нами, длилась, злость, еще мгновение назад буквально переполнявшая меня, стихла, и я принялся говорить уже с искренним участием в проблеме моей новоиспеченной знакомой:

– Как тебя зовут?

– Рита.

– Рита, тебе есть куда сейчас идти? Как я понял, ты сбежала из дома.

– Да, есть. Я уже созвонилась с подружкой – она должна сейчас прийти сюда, и мы пойдем к ней.

– Матери собираешься рассказать о случившемся?

– А зачем? – Спросила Рита с искренним недоумением в голосе. – Ей пофигу. Помню, как-то раз подружка – та самая, которая сейчас за мной придет, – была у меня в гостях… Потом мы с ней списываемся, и она мне говорит: так, мол, и так, папа твой пялился на меня. Я ей пишу: «Света, не гони, у меня нормальный папа – тебе показалось». Ну, слово за слово, она убедила меня, что так и есть, хотя, конечно, я до последнего ей отказывалась верить… Рассказываю об этом маме, а она мне такая говорит, мол, все твоя Света придумала – ей показалось, что взрослый мужчина обратил на нее внимание, вот она и решила самоутвердиться за его счет, цену себе набить.

– Ну, в случае со своей подружкой ты, конечно, опрометчиво поступила, что рассказала об этом матери. Мало ли, а вдруг это действительно были просто ее домыслы. Девичьи фантазии, так сказать.

– Но сейчас-то я понимаю, что это далеко не ее фантазии.

– Это понятно, – сказал я примирительным тоном, заметив, что Рита начинает сердиться. – Ты лучше вот что мне скажи: как тебе удалось из дома сбежать?

– Ну, мне повезло, что, когда отец начал приставать, я была уже одетая – стояла в ванной у зеркала, марафет наводила. И тут он заходит в ванную, подходит ко мне сзади и начинает лапать. Фу… Как вспомню – так противно! – Воскликнула Рита, брезгливо сморщив лицо.

– Так, может, он просто захотел тебя обнять, а ты просто-напросто испугалась?

По Рите стало заметно, что она вновь начинает сердиться:

– Я что, по-вашему, дура, чтобы не понять, хотят ли меня обнять просто как дочь или… как женщину? Говорю же, он лапать меня начал.

– Все, понял. – Признаться, на мгновение я почувствовал себя неловко оттого, что ненароком принудил Риту вдаваться, так сказать, в интимные подробности, тем более что по лицу самой Риты было заметно смущение. – И что дальше?

– Ну что дальше: я испугалась, оттолкнула его от себя, влепила пощечину, выбежала из ванной, побежала в комнату одеваться; быстро оделась и выбежала.

– Хорошо, а отец что? Он разве не стал за тобою гнаться?

– Да нет… Пока я собиралась, ходил по дому, причитал, мол, доча, ты неправильно все поняла.

– Прости, конечно, за иронию, – у меня на лице вновь нарисовалась ехидная улыбка, – но ты не слышала ничего про «комплекс Электры»? Сама посуди: если бы твой отец действительно хотел над тобою надругаться, пощечина, которую ты ему влепила, его бы, наоборот, еще больше, так сказать, раззадорила – он бы догнал тебя и… сделал свое дело. А так получается, что, скорее всего, он, так сказать, принял на душу, ему ударило в голову, ну и… Твоя же пощечина его моментально отрезвила, он пришел в чувство, понял, что лишку хватил, и стал перед тобою оправдываться.

Рита, окрысившись, встала передо мною в позу – мои слова, произнесенные к тому же с нескрываемой иронией в голосе, явно ее задели:

– Смотрю, вы – шибко умный, да?! То есть вы хотите сказать, что я, как и Света, все это себе нафантазировала? Выходит, по-вашему, это нормально – лапать свою дочь? Да, он был выпивший, но это в любом случае его не оправдывает.

– Не оправдывает, согласен, – ответил я, кивая головой и стараясь говорить уже серьезным тоном. – Только пойми, что все это время тебя для него именно как дочери не существовало, раз ты говоришь, что, пока росла, он тобою не интересовался никак. А тут доча выросла, и сейчас ты – уже не ребенок, а, так сказать, вполне сформировавшаяся девушка. Если же учесть, что, скорее всего, с матерью они уже давно не живут как муж с женой, то, учитывая также его пристрастие к спиртному, его поведение вполне объяснимо. Опять же, не подумай только, что я его оправдываю, нет. Тебя, конечно же, очень даже можно понять – ты в шоке, на эмоциях, и для тебя случившееся было абсолютной неожиданностью, но и, слава богу, действительно страшного ничего не произошло.

– Возможно, вы правы… Возможно. Но в любом случае я с этим мудаком под одной крышей не собираюсь больше жить. – Тон голоса Риты оставался по-прежнему категоричным, хотя в нем уже и не было агрессии.

– Это твое право. – Твердо ответил я ей. – Если хочешь знать мое мнение… Хочешь?

– Да, я вас слушаю, – с нарочитой деловитостью в голосе ответила мне Рита. Признаться, временами мне было смешно оттого, как она пытается держаться передо мной, только я старательно делал вид, что не замечаю этого, дабы не разозлить ее.

– Какое-то время поживи у Светы; матери скажи, мол, Света позвала к себе недолго пожить у нее, к экзаменам вместе готовиться. Ты же старшеклассница?

– Да, в этом году в одиннадцатый класс перехожу.

– Ну вот… – Тут же из кармана джинсов я достал портмоне, вытащил оттуда пятитысячную купюру и протянул ее Рите. Не стану скрывать: моему самолюбию доставляло истинное удовлетворение конкретно в данной ситуации быть щедрым – девочка-подросток в ее �