Рейтинг публикаций

Этот ленинский разрез глаз свёл меня с ума. Тогда ведь мы ничего плохого не ведали про Ленина. Актёры, создававшие его образ, всегда казались образцом высочайшего интеллекта. Я не могла отвести глаз от лица этого комсомольского вожака. Мне виделся на нём отсвет великой ленинской мысли.

Подлинный мир, сколько можем его прозреть за условным узором «законов природы», весь бурлит и клубится, не давая схватить в себе ни малейшей определённой предметности. И только наш познавательный интерес вместе с растущим с детства умением различать (и постоянно домысливать) что-то одно, другое и третье выводит к бытию объекты наших знаний и меру их доступного содержательного богатства. Наука физика началась не с широких концепций о «начале всего» – будь то вода, воздух, земля или даже творческий Ум Анаксагора. Ей дали ход образные картинки, из коих, к примеру, видно, что огонь жжёт, поскольку частички огня есть мельчайшие треугольнички с острыми режущими краями (Платон, диалог «Тимей»).

Большой человек заставляет других жить за ради него и находить в том отраду их собственной жизни. И семейный круг нашего героя, и его друг и финансовый гений были в уменьшенной копии тем же, чем вскоре стала одна шестая населённой части Земли – неважно, по зову ли сердца или по разнарядке сверху. Кто в Стране Советов не обязан был чтить нашего героя как своего именитого предка? Так или нет, а про себя думали так: «Что бы там ни сочинил он, ни накуролесил – а переспорить себя едва ли ни всем отбил охоту». С малых лет помню на самых видных городских местах – где в наши дни сочится красками реклама гамбургеров – три грозных профиля, с разной степенью ухоженности бороды.

Об этом клубе я могла бы рассказывать часами. Это наше детище, это целая эпоха в моей жизни! Но постараюсь коротко, самую суть.

Как многим известно, как раз такое важное и высокое в памяти и не держится. Зато сущие пустяки – о школьных делах, собаках, девчонках, мировой политике – всплывают настолько свежо, будто занимали нас тогда несказанно! Обидны даже такие выкрутасы Мнемозины... Помню только, что в замышленной нами литературной эпопее должно было уместиться всё, кроме повседневного быта: путешествия и подвиги, фантастика и мистика, романтика – и очень много женского коварства. Вот разве что последнего в жизни оказалось с лихвой – да и то лишь для одного неудержимого в чувствах моего соавтора.

Как может быть, чтобы моё сокровенное здесь-и-теперь-бытие, не подвластное времени и пространству, было всё же чувствительно к простым и зримым пейзажным вариациям – ну хотя бы в сменах времён года? Но то были теоретические изыски – а теперь я был на испытательном полигоне, и отсчёт перед пуском пошёл. (...) ...где теперь это всё – здешнее и законное по праву земных перемен? Здешними были теперь только клубы этой молочной мути: заволакивая одно и другое, всё остальное, они рисовали собой присущие всякой вещице черты – и бездвижили, холодили, лишь оттеняя собой их внутренний свет и жар. Туман уже был и во мне – высвечивал мглистые призраки – дальние образы, витражи памяти – всё то, что хотел я чтоб было здесь вечно – в моём краю, в городке, на лимане – на этом маленьком засыхающем клочке планеты, что вместил в себя весь остальной этот дивный и бедственный мир – все его взгорья, водоразделы, вертепы и вертограды.

...Воробьи — суетливые задиры. Каждый норовит отнять крошку у другого, хотя рядом лежит такая же. Нет, отнять, оттолкнуть, клюнуть! Пока двое дерутся, крошку умыкает кто-то третий. Совсем другое дело — вороны...

...вспомнилась сказка Шварца «Тень», где тень пыталась повторить каждое движение Учёного. Что из этого получилось – всем известно. Мудрая, а главное, вечно актуальная сказка. Теневые корреспонденты, прячущиеся под вуалями своих псевдонимов, газетные статьи, пытающиеся бросить тень на светлое, редакторы, отдающие приказы «раздраконить», сами укрывшиеся в тени. Жаль, не находится при этом того, кто бы сказал: «Тень, знай своё место!»

Счастье – это не что-то из ряда вон выдающееся. Это то, что ты любишь, чем живёшь, чем дышишь, не замечаемое тобой, как воздух. До тех пор, пока не почувствуешь его нехватку и не начнёшь судорожно ловить губами памяти.

У Феликса Кривина есть такая сказка: мелок всё пытался что-то объяснить тряпке, написать, а тряпка всё его стирала, стирала... Помните?

«Вино в моей бочке отчего-то стремительно тает. Созерцая сей феномен, предаюсь размышлениям о бренности сущего. Но одну банку я таки закатал и заныкал в надежде, что когда-то увидимся мы и отдадим ей всё должное – вместе» А я ему в ответ: «Конечно, мон шер ами! И где-то там, далеко – на небесной рыбалке – мы с тобой обязательно побываем!»

Игр было много: ножички, например: когда в очерченный на земле круг нож, изъятый из бабушкиного хозяйства, кидался так, чтобы отчеркнуть, как можно больше пространства себе. Кегли делали сами: из сучьев, и, пуская в них мяч, в общем не думали о победе, установив кегли у ворот. Любимым был: великий залаз: на деревья участка: и по единственной, ровноствольной груше карабкаться было труднее всего; проще давались вишни...