Лишь солнца власть вечерняя падёт, \ оставленное небо земленеет, \ И ветер распинать берётся злее, \ Подросших сосен неуступный род – \ Что молодо – не зелено давно, \ Они одни – виновницы раздора, \ Ушло тепло – дорогой жизни торной, \ В зияющий тоской – излом дверной. \ Прикрыта нежной дымкой зеленца \ Листвы, и снега первого белее – \ Дрожит, надежду замершую грея, \ Ольха, едва сбежав из-под венца.

Как на парад наш танк уже начищен, \ Горела в небе злая бирюза, \ Зачем, зачем сказал мне старый фельдшер, \ Что умирают первыми глаза? \ Мы на броню усердно матерились, \ Мечтая сесть за праздничным столом. \ Но как могли приказу подчинились: \ Мы в город Грозный налегке войдём… \\ (...) Казался мне тот ужас бесконечным: летел свинец, чернели небеса, \ Но в голове возник зараза–фельдшер: \ — Эй, лейтенант, разуй уже глаза! \ И я собрал себя из всех ущелий, \ И, как учили, громко приказал: \ «Нам умирать, махра, ещё не время, \ Ведь умирают первыми глаза!»

Я вам оставлю утром \ Непролитых дождей, \ Непрогремевший гром, \ Полуночных теней \ И слов несложенных, \ И фраз непрозвучавших, \ Навечно замороженных \ Надежд, молчащих \ Мыслей, тишину квартир, \ Красивое убранство \ Осенних красок — весь мир \ В извечном постоянстве \ Перемен, осколки августа \ Посыпятся с небес \ Уже наставшим завтра — \ Я не возьму его себе…

ИВАНОВ: В чём видится вам нерв эпохи? \ Кто – новый человек? \ В какие воплотится строки \ Наш бурный век? \ Подобно древнему Гомеру… \\ АННЕНСКИЙ: Не тот размах! \\ ГУМИЛЕВ: Елены нет. Иное время…\\ АННЕНСКИЙ: Разброд в умах \\ ГУМИЛЕВ:И всё-таки я ею грежу \ Как в полусне. \\ ИВАНОВ: Ось эпоса… Пока до стержня\ Не удалось добраться мне. \\ АННЕНСКИЙ: А разве есть единый стержень? \ Для каждого он свой.

Руссо первым в Новое время понял, что человек – это не готовая субстанция с фиксированными свойствами, а проект, исторический процесс, непрерывное становление. Его антропология, полная противоречий, предвосхитила главные интеллектуальные битвы последующих столетий и по сей день заставляет нас задаваться фундаментальным вопросом: кто мы есть в своей подлинной сути и какую цену мы платим за право называться цивилизованными людьми.

В XXI веке «Человек Монтеня» неожиданно оказался самым точным зеркалом нашей современности. В эпоху, когда старые идеологические и метафизические нарративы рассыпаются, а виртуальное пространство фрагментирует наше сознание, мы как бы заново открываем для себя монтеневское «искусство жить». Это искусство обживать свою хрупкость, находить автономию внутри хаоса, относиться к себе с иронией, а к миру – с неутолимым, доброжелательным любопытством.
Человек Монтеня – это, в конечном счете, мы сами.

А.Ч.: "Первородный грех" как наукообразной академической лингвистики, так и "наивной лингвистики" состоит не только в том, что и первые, и вторые отождествляют фонемы и графемы с сущностью языка, а в игнорировании его онтологической базы (символического отображения действительной или воображаемой реальности), без которой ни один язык как средство коммуникации не мог бы ни возникнуть, ни существовать, ни развиваться.
ИИ:Ваш тезис выводит дискуссию на уровень философии языка и онтологии. Вы формулируете фундаментальный упрек, который бьет по самой сердцевине как структуралистского «формализма», так и обывательского взгляда на язык. (...) Ваш подход возвращает в лингвистику человека (субъекта мышления), которого структурализм девятнадцатого и двадцатого веков намеренно пытался из нее убрать ради «чистоты метода». Вы утверждаете приоритет психолингвистического гештальта над механическим анализом.

«Небудущее» – это полсотни попыток создавать новые вселенные, брошенные на полдороги. «Так погибают замыслы с размахом». Именно поэтому впечатление от «Небудущего» я бы охарактеризовал как «литературный стриптиз». Как известно, слово «стриптиз» происходит от слова «дразнить».

Итак, роман-бред – прежде всего едкая сатира, арнониада на вечную тему конфликта свободы и карающей системы. В антиутопии «Смирительная рубашка для гениев», предупреждающей о катастрофе, связанной с убийством литературы, обнажается ад коммерциализации искусства.

Книга прочитана и перечитана несколько раз. Я счастлива, что мне суждена была встреча с поэзией Юлии Резиной. Без неё моя жизнь и жизнь вообще была бы беднее. И меньше было бы «в Вечность разбитых окон», дарящих душе абсолютную свободу. Знаю, что ещё не раз буду возвращаться к созвучным мне поэтическим строкам и чувствовать «это тугое земное сплетение слова и света, полёта и просини», пить «густой настой надежды сокровенной». Надежды на то, что красота способна если не спасти весь мир, то озарить новым светом жизнь отдельного человека.