Литературная критика

Геннадий Муриков. Серебряный век: отблески и тени. / СПб.: СПб ООК «Аврора», 2026. — 596 с. ил. — (Библиотека журнала «На русских просторах»).

Так мчится в бешеной истерике всё, чем мы живём и в чём видим смысл своей жизни. Зажжёные со всех концов, мы кружимся в воздухе, как несчастные маски, застигнутые врасплох мстительным шутом у Эдгара По. Но мы, дети своего века, боремся с этим головокружением. Какая-то дьявольская живучесть помогает нам гореть и не сгорать.

          А. Блок. 1906

Почти неохватный, — в нём чуть менее шестисот страниц, — сборник статей Геннадия Мурикова «Серебряный век: отблески и тени» – плод многолетних исследований темы, далеко ещё не познанной. Отважиться на полноценную рецензию этого основательного труда, вероятно, было бы сопоставимо с решимостью написать диссертацию по данному сборнику, — и то и другое нам заведомо не по силам. Тем не менее по поводу ряда его тем у нас возникли некоторые соображения, которыми мы с готовностью поделимся с будущими читателями этой серьёзной книги.

Автор не ограничивает круг интересов венком обязательных к непременному упоминанию творческих людей, фигурантов указанного периода, равно относимого одними к декадансу, другими к расцвету, а иными и к возрождению русской культуры конца XIX — начала ХХ веков. На страницы книги он выводит ряд личностей, чей вклад в создание подлинного образа Серебряного века до времени оставался без должного внимания, находясь в тени их знаменитых коллег, деятельность и судьбы которых изрядно освещены популярной литературой под неким как бы «уже утверждённым» углом зрения. Г. Муриков расширяет по мере своих целей и возможностей привычное, на сегодня, казалось бы, достаточно определённое культурное, религиозное и социально-политическое пространство Серебряного века, стараясь полнее выявить присущие этому пространству связи.

Напоминая читателю, что итальянское Возрождение было попыткой возврата к ценностям античности, Г. Муриков предлагает рассматривать процессы русской культурной жизни на рубеже веков, её преображением. Причём, происходило оно в тесной связи с преображением русской веры и русского государства — явлением бурным и, если не всегда «бессмысленным» (особенно на фоне неизбывно недосягаемого «осмысленного и прагматичного» Запада), зато часто оказывавшимся очень даже беспощадным к самим его инициаторам — витиям, мастерам письменного слова.

«Смерчи всегда витали и витают над русской литературой, — писал А. Блок в 1906 году в статье «Безвременье». — Что и говорить, характерное название, данное во время ощутимых тектонических сдвигов, грозных предзнаменований культурной катастрофы «Атлантиды»-России. — Так было всегда, когда душа писателя блуждала около тайны преображения, превращения. И, может быть, ни одна литература не пережила в этой трепетной точке стольких прозрений и стольких бессилий, как русская».

Смерчи преображения кружили тогда и над Православной церковью. Претерпевшая трагедию раскола XVII века, отмену патриаршества Петром I, к началу ХХ века Церковь, полностью зависимая от государства, испытывала потребность в преображении. Явление подвижников веры и благочестия, какими были св. Иоанн Кронштадтский или игуменья Таисия, видевших спасение и процветание России в сохранении православной традиции, в основании новых монастырей и храмов, в евангельском просвещении народа оставалось незамеченным просвещённой публикой. Публика предпочитала находиться во блаженном неведении о подобных стремлениях и заворожённо лицезрела восход светил первой величины «нового религиозного сознания» — ими стали Елена Блаватская и Рудольф Штейнер, не считая множества деятельных лиц разной степени посвящения в тайные знания, появившихся в это время в России. Отблески их учений мириадами искр отражались в творениях русских символистов, поклонников мистических и оккультных воззрений. В литературе таковыми последовательно обозначили себя Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Валерий Брюсов, в музыке — Александр Скрябин, в живописи — Николай Рерих, Василий Кандинский… А в целом на этом поприще подвязались многие и многие творческие деятели, о ликах и масках которых ведёт речь Г. Муриков в интересных, глубоких и острых статьях сборника.

Люди культуры Серебряного века ощущали себя чуждыми современной цивилизации «заката Европы», им претило широко распространённое в ней «слишком человеческое» отношение к миру в период обострённого предчувствия приближающегося конца света.

Вместе с тем, — и на это указывает Г. Муриков, — на рубеже XIX и ХХ веков «стало ясно, что любая власть не может основываться не то чтобы на ложном вероисповедании, но и вере в то, что она является Символом Божьим. В то время утверждали: христианство покачнулось. <…> Ф. Достоевский говорил, что, если бы его заставили выбрать между истиной и Христом, он бы выбрал Христа». Эта красивая фраза — прозрачная претензия чуть ли ни стать краеугольным камнем «Нового Откровения», не имеет смысла для христианина, поскольку в Евангелии от Иоанна (глава 14, стих 6) Иисус Христос говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня». И всё же, если писатель XIX века, всё ещё пытался решить парадоксальный вопрос: Христос или Истина, — то для писателя Серебряного века — «это не вопрос!», — и он заявляет:

Слова Валерия Брюсова, пожалуй, наиболее европеизированного из всех современных ему русских писателей начала двадцатого столетия, манифестируют решительное отвержение ими Истины в лице Иисуса Христа. Так или иначе, такая амбивалентность — к Господу и к Дьяволу — была не редкость в среде известных персонажей Серебряного века: у одних она была карнавальной маской, лики других настолько рослись с ней, что их маска уже кажется посмертной?

Здесь ввиду невозможности всесторонне охватить и оценить тему религиозных поисков и мистических озарений ряда персонажей сборника «Серебряный век: отблески и тени», всё же стоит упомянуть об особом отношении Г. Мурикова к участию Дмитрия Мережковского в разнообразных (художественных и богословско-публицистических) попытках поиска путей преображения «обмелевшего христианства».

«Мережковский хотел создать новую церковность, — подтверждает Г. Муриков и при этом делает оговорку, — но тем не менее он не впал ни в какую формальную ересь — никто не говорит и никогда не говорил о «мережковстве» так, как говорили о «толстовстве», об «обновленчестве» Введенского, не говоря уже о «хлыстах», «молоканах» и т. п.». Читателю тем более интересно будет узнать, каким же образом Мережковскому удалось не впасть в формальную ересь, ознакомившись с подробнейшим исследованием его довольно дерзких богословских изысканий, о которых подробно и не без пристрастия поведал Г. Муриков.

Конечно, панорама Серебряного века не будет воспринята в своём целостном виде, если, кроме указанного кризиса литературы и веры, не предать должного значения обострившемуся на тот момент противостоянию общества и государства. Нельзя забывать, что «смерчи преображения» витали не только над русской верой, литературой и искусством: начало ХХ века — это и первая русская революция 1905–1907 гг., в горниле которой началось инфернальное расплавление не только утончённых форм Серебра русской культуры, но и всего имперского каркаса России.

На примере творчества Мережковского Г. Муриков недвусмысленно даёт понять, что, пронизанная духом всемирной отзывчивости…

(И тут, очевидно, не случайно маскарадным зеркальным отблеском пресловутой нашей русской — «достоевской» — отзывчивости вдруг выскакивает вот это брюсовское — «И Господа и Дьявола / Хочу прославить я»?)

… русская культура, переживавшая «острейшее чувство финала» на рубеже веков, отражала общую картину ужаса последних времён культуры европейской. «Мысль о завершении мировой истории буквально пронизывает всё творчество Мережковского, делает его необычайно созвучным нашему времени, позволяя с апокалипсической ясностью взглянуть на путь всемирной культуры, дать прямо-таки пронзительные оценки её высшим достижениям и творцам. Поскольку смотрит он на них с высоты “последних вершин”».

Книга «Серебряный век: отблески и тени» способна побудить множество вопросов, вызвать вспышки озарений, она может заставить внимательного читателя пересмотреть некоторые позиции относительно устоявшихся его мнений о времени и о людях, создававших картину этого времени.

 Санкт-Петербург