Комментарий |

Писатели и читатели Пушкина

Реплика педанта

Оговорюсь сразу – я с уважением отношусь к чукчам.

Они, пожалуй, единственный народ, из включённых в состав Российской
империи, который не пожелал добровольно присоединиться к ней,
как это было, например, с Грузией, но и не покорился под натиском
силы. Территорию обитания чукчей контролировал российский воинский
гарнизон по периметру, не рискуя в нее углубляться. Войском победить
чукчей не удалось, ружья оказались бессильны против луков. А лук
чукотского воина – почти копия знаменитого английского средневекового.

Судьба этого удивительного народа трагична. Однако не только поэтому
анекдоты про них я воспринимаю шире (анекдотичные бельгийцы, например,
в восприятии французов ничем не отличаются от анекдотичных чукчей),
то есть переношу высмеиваемое в них, на всех нас. Я хочу поворчать
на тему анекдота «…чукча не писатель, чукча – читатель».

Однажды я предложил художнику N сделать для проекта календаря
какой-нибудь вид Петербурга, и он сказал мне, что изобразит Александрийский
столп.

– А при чем здесь Петербург? – Спросил я его.

– Как же, ведь Александрийский столп стоит на Дворцовой площади.

– Вы что-то путаете, там стоит Александровская колонна.

N заволновался:

– Да это одно и то же. Просто Пушкин написал «вознесся выше я
главою непокорной Александрийского столпа…».

– Правильно, – говорю я. Написал так, но имел в виду совсем не
то, что вы думаете. Он ясно выразился: Александрийский столп.
А это не что иное, как знаменитый 110-метровый маяк, разрушенный
в XIV веке (звучит почти как в фильме «Кавказская пленница»: –
«Простите, часовню тоже я развалил?» – «Нет, это было до вас в
XIV веке»).

Увы, художника N, кстати, пишущего собственные тексты, я не убедил,
в том, что Александрийский столп надо бы искать в античной Александрии,
а не в ее своеобразном зеркальном отражении – Петербурге. Можно
было бы и забыть данное недоразумение, дескать, N – некий адекват
анекдотичного чукчи, и он тоже не читатель, а писатель, и взять
с него нечего.


Александрийская колонна. Фото Вовы Поморцева

Однако случай этот периодически вспоминается, ибо регулярно нет-нет,
да и слетает с языка то одного, то другого публичного человека
злополучный Александрийский столп и теснит с Дворцовой площади
Санкт-Петербурга Александровскую колонну Огюста Монферрана. А
что бы мы хотели – «город-призрак»! Он, как в своё время чукотская
территория, также окружен российской действительностью, но жизнь
его строится в иных измерениях. И, что поделать, если некоторые
пишущие о Петербурге люди, словно древние чукотские лучники, поражают
нас своей способностью видеть то, что простому читателю недоступно.

«Весь Петербург тогда – и теперь – просто сонм (…) огоньков, пляшущих
на болотах. Или – как служащие фоном для титров (…) одного фильма
акварели, где Александрийский столп, Исаакий и проч. столпы сорваны
со своих законных мест и выдворены в заметенное снегом поле …».
Так пишет Александр Погребняк в своем эссе «Другой град (О духе
петербургской поэзии)» в научном издании «Символы, образы и стереотипы
современной культуры № 9. Международные чтения по теории, истории
и философии культуры. СПБ, ФКИЦ «Эйдос», 2000... С.157

В этом же издании Ольга Рубинчик в статье «Анна Ахматова. Жизнь
и текст» приводит строки из ахматовского «Реквиема»: «А если когда-нибудь
в этой стране / Воздвигнуть задумают памятник мне…», в которых
Ахматова выдвигает условие создать ей памятник возле тюрьмы Кресты.
И далее автор пишет о предполагаемом памятнике следующее. «Мне
видится тут скрыта оппозиция Медный всадник (на самом деле бронзовый)
/ памятник Ахматовой: разные эпохи, разный город и разные стороны
Невы. И как у Пушкина в стихотворении «Памятник» «нерукотворный»
памятник противопоставлен «Александрийскому столпу», а поэт –
власти, так и у Ахматовой. Ибо Медный всадник в одном из своих
«литературных значений» есть выражение идеи государственной власти…».
Там же. С. 120

По поводу существенного, с точки зрения О. Рубинчик замечания,
что Медный всадник «на самом деле бронзовый». Понимать его, очевидно,
следует в том духе, что мы-де, пишущие, знаем, каков он на самом
деле. Ох, уж эта многозначительность… Ни во времена Пушкина, ни
до него, ни после – ни для кого не было секретом, что изваяние
на Гром-камне отлито из бронзы, а Медный всадник это его название
по традиции, но никак не маркировка материала.

До сих пор в силе расхожее убеждение, будто Пушкин – еще тот Эзоп,
иносказаниями заминировал добрую половину своих текстов, изощренно
борясь с царизмом. Ну, да, если поэт не диссидентствует, брезгует
фигами свои карманы оттягивать, то он и не поэт.

Итак, о теме писатель и читатель. Надо бы, наконец, прочитать
Пушкина, чтобы не использовать его образы вне контекста, и далее
не приписывать мысли и взгляды его персонажей самому автору. Его
собственные мысли вполне определенно оформлены и доступны – читайте,
но не выдумывайте за него. Не от кого не сокрыты критические строки
поэта, адресованные самодержцу. В 1818 году, например, он написал
«Сказки», стихотворение, в котором Александр I назван «кочующий
деспот». После возвращения из ссылки в Михайловском поэт уже не
позволял себе в адрес русского царя не то что подобных выпадов,
но и каких бы то ни было двусмысленностей. Однако подобный скрытый
смысл некоторые «писатели-не-читатели» все же находят в его стихотворении
«Памятник», в котором он, по распространенному среди любителей
исторических дешифровок мнению, упоминая Александрийский столп,
бросает камень в огород покойного царя. Насколько я помню, Пушкин,
в отличие от ряда писателей нового времени, традицию пинать мертвого
льва не соблюдал. К тому же у него не было причин и в мыслях возноситься
над памятником героям войны 1812 года, коим является стоящая на
Дворцовой площади колонна – памятник победителям, принесшим миру
– мiръ (см. изображения на барельефах колонны). Колонну венчает
статуя Гений мира, или Ангел мира. Кому и зачем возноситься над
ангелом, символизирующим мир и покой?

В то же время было бы странно, если бы возноситься своей музе,
своему таланту, наконец, своему лирическому герою Пушкин предлагал
непосредственно над Александрийским столпом, который в Египте.
Ибо этот монумент – свидетельство монаршего милосердия, олицетворение
«милости к падшим», к которой, как известно, поэт сам же и призывал.

В 297 году в Александрии, находящейся под владычеством Рима, вспыхнул
бунт. После десятимесячной осады римскими войсками жители города
оказались на грани голодной смерти. Вошедший в город Диоклетиан
распорядился раздать им хлеб. В честь щедрого императора Помпей,
префект Александрии, велел воздвигнуть двадцати семи метровую
колонну из красного асуанского гранита.

Рядом с этой колонной находился храм Серапиум, в который в 48
году н.э. после пожара в Александрийской библиотеке перенесли
уцелевшие из четырёхсоттысячного собрания рукописи. Вознестись
на уровень памятника мировой литературы, каким являлась Александрийская
библиотека, а то и – почему нет? – стать выше его на целую голову
– совсем другое дело, на которое Пушкин вполне мог считать себя
способным. Такой вывод можно сделать, исходя, хотя бы из его характеристики
французских писателей («Современные французские писатели». 1830).

«Монтан (Монтень – А.М.), путешествовавший по Италии, не упоминает
ни о Микель-Анджело, ни о Рафаэле; Монтескье смеется над Гомером;
Вольтер, кроме Расина и Горация, кажется, не понял ни одного поэта…
Если обратим внимание на критические результаты, обращающиеся
в народе и принятые за аксиомы, то мы изумимся их бедности…

Ламартин скучнее Юма и не имеет его глубины. Не знаю, признались
ли они в тощем однообразии, в вялой бесцветности своего Ламартина,
но тому лет 10 – его ставили наравне с Байроном и Шекспиром».

Надо полагать само собой разумеющимся выводом, что написавший
эти строки, в отличие от не дотягивающих до нужного культурного
уровня Монтескье и Вольтера, вполне этому уровню соответствует,
а уж талантом превосходит – несомненно.

Следовательно, Пушкин говорит о вознесении как о не имеющем ничего
общего состязании с мирской славой монархов, даже если она имеет
в основании благороднейшие поступки. Гений поэта возносится над
своими историческими собратьями и только. Искать какие-то другие
смыслы в предельно ясном стихотворении человеку читающему не придёт
в голову. Совсем иное дело – пишущему… Которого трудно победить.
Поэтому, следуя тактике русских войск на территории чукчей, обойдем
высказывания по поводу Александрийского столпа по периметру.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS