Рейтинг публикаций

Их разорвали на атомы. Уничтожили до уровня молекулярных связей. А они – не умерли. Просто взяли и не умерли. Вопреки всему. Скопили столько воли, что отказались выполнять законы природы. Устроили бытийную забастовку. А может, разорвались сами. Тоже силой воли. Сами стали законами природы, над самими собой, пятой стихией. Жизнь, которой недосталось небытия. Жизнь, которой стало некуда умереть. Потому что столько смерти было сделано до нее и вокруг нее, что даже в смерти стало мало места.

Исчезла в толпе, там, внизу, в дверях, ведущих на аэродром. Я смотрел с тоской и страхом. Что если самолет разобьется? Автобус подкатил к самолету, пассажиры взбирались по трапу. Где она, в вишневом костюмчике, кудрявая?.. Большая серебристая рыба медленно поплыла по взлетной полосе, мигал красный фонарь в хвосте, движение ускорялось. Исчезла во тьме, только мигал далеко огонек. Незаметно, стыдясь посторонних глаз, перекрестил самолет, где-то уже летящий в высях.

На автостанции Димон объяснил друзьями, что местность называется Герца, эта часть Украины, и русских здесь не любят. Раньше здесь жило много евреев и румын. Теперь остались почти лишь одни молдаване. Но «западненцы» их тоже считают чужими.
На том интерес гостей к истории иссяк.
Из чащи, ломая валежник, выскочил растрёпанный парень в спортивном костюме.
– Корешки! Мулы наших бьют! – осипшим голосом пьяно крикнул он, повернулся к лесу и ошалело уставился в темноту. Затем, спотыкаясь, побежал вдоль берега.

Как то Эд пригласил Кая на прогулку и осторожно завел разговор: "Послушай Кай, а тебе не кажется, что Ник слишком уж кичится своим богатством, как будто считает нас нищими". (...)

Павлик остановился. Ему было пять лет. Милки было десять лет. Он ребенок, она старая ведьма. Глаза их встретились. Павлик увидел в них ненависть. Все всегда любили его. От куда такая злоба к нему? Ее не должно быть. Ведь он хороший и всех любит. «На, возьми и тоже будь хорошей!» – пальцы его разжались и Милка с рыбой остались позади. (...)

...после смерти матери, Ян случайно наткнулся на один из секретов отца, которые тот не сумел унести с собой в могилу – секрет, о котором никто не знал. Или знали, но держали рот на замке. Во время починки крыши, разбирая на чердаке старый хлам, Ян увидел старый, в бархатном окладе, фотоальбом Мюллеров, в котором отыскал под фотографией известного портрета Лютера смятый, но потом тщательно разглаженный и сложенный вчетверо листок. На нем аккуратным знакомым почерком отца, со множеством густо зачеркнутого, было написано, что он сожалеет, нет, он потрясен тем, что узнал о каком-то Хельмуте Краузе...

«Наконец-то мы можем приветствовать нашего маленького Андрея! – начал отец Нейводы. – Мы долго ждали этого события, наше терпение готово было лопнуть. Иногда казалось, что малыш специально подзадоривает нас. Впоследствии, может быть, мы ему об этом расскажем – и вместе посмеемся; сейчас же главное – что можно вздохнуть с облегчением. Теперь-то, во всяком случае, он в наших руках и уже никуда не денется!»
«Кретин!» – мысленно выругался Нейвода.

Мне кажется, я понимаю, Археолог, что чувствуешь ты, когда стоишь на этом древнем кургане, и, как никто, сознавая, какая толща времени скрыта в толще глины под твоими ногами, жадно пьешь свой краткий миг существования, свою секунду на часах вечности, отпущенную тебе непонятно кем, непонятно зачем.

...Как он объяснит, зачем и к кому едет? Где будет ночевать, есть, мыться, бриться? Прятаться от обстрелов. Он не знал адрес, а значит, придется искать ночлег в чужом и, возможно, разрушенном городе. Где пропускной пункт — или граница? — и как его проходят, он тоже не знал. Здравый смысл подсказывал вернуться, передать помощь волонтерам и... Но не пойми откуда взявшееся упрямство вело его вперед.

Не то чтобы я когда-то жалел о выбранном пути в жизни, но нехватка знаний мифологии становится всё ощутимее. Ведь всё, что происходило раньше, что происходит сейчас, мыслится, хочется, отвращает дальше, — набор мифов.

...Дом Лаваля, сердце заколотилось, опять этот змеиный черно-розовый узор. Что я от нее хочу? Побывать с ней под Лугой, поискать ландышей? Солнечное утро, щебечут, фотографируются у подъезда, белая блузка, черная юбка, школьница. "А? Что?" В манеже, Кваренги, кони, выставка Ильи Глазунова. Мария Биешу поет: "Лаванда, горная лаванда, наших встреч с тобой синие цветы…" На лодке, Оредеж, попали под дождь, промокли насквозь. Июнь, сирень в хрустальном горле.

Параллельно Верхневолжской набережной, за рядом домов, идущих ровной цепочкой, подобно каравану верблюдов в пустыне, есть парадиз высших ценностей. Он расположен через небольшую дорожку с двухсторонним транспортом, но никто особо не обращает внимания на этот транспорт, разве что запоздалые студенты или поэты, желающие увезти с собой в свой уют спальных районов весь проспект любви.