Проза

 

 

Побег Киры окончательно запутал дело. Девочка жила в деревне. В школу не ходила. Документы ее остались в Райске. Полиция Энска искать девочку не спешила: мать Гаева, начальника местной полиции, была соседкой Бариновых. Еще капитаном Гаев здоровался с маленькой Кирой за руку и покупал ей чипсы. Получив ориентировку, патрульный экипаж съездил на квартиру Бариновых и в село, и доложил, что девочка на месте: у полицейских были свои дети – они сочувствовали старикам и без приказа Гаева не трогали ребенка. А Гаев ждал. Гряли большие перемены.

В марте за день до внесения предложения о кандидатах президенту прежний губернатор обратился к Путину и в высший совет партии с просьбой не рассматривать его кандидатуру на следующий срок. Гудели, будто Громову припомнили прошлогодний тридцатитрехпроцентный провал области на выборах в Думу и воровство в его команде, даже по российским меркам, отчаянно безобразное.

 В окружении главы шептались, что на совещании у нового губернатора, «сам», глядя в сторону Сухомлинова, прокартавил: «надо работать, а не заниматься самопиаром».

Откуда ветер дул, понятно. Энская администрация учредила новый телеканал. Помощник Сухомлинова, Задорожный вздумал пропиарить шефа на областном телевидении. Отснятые о Сухомлинове ролики завернули, а наверх капнули, мол, «лезут не по чину». К прочему Задорожный убедил Сухомлинова вбить в бюджет района «деньги налогоплательщиков!» на газету районной администрации. Новая же газетенка, для миноблпечати, щипавшего со своих агентств, была, как красная тряпка. Крымова живописала замминистра провокацию с газетой. Главе припомнили охотничий домик: из федеральной собственности переведенный в муниципальную. Припомнили торговлю землей! Даром, что все торгуют. Припомнили Бариновых. Без помощи администрации опеке сляпать дело было трудно. Сашу дожимала Крымова. В газете вышел новый материал о Бариновых. В статье суд расписали, как расправу над ребенком. «Старый Энск», бывшая «Энская правда», тему подхватил, напечатал фельетон «Правосудие по Энски». Чиновная челядь решила: Сухомлинову не дадут доработать даже тот год, которые потребуются новому хозяину области, чтобы сменить в районах людей своего предшественника.

Как многие самодуры, Сухомлинов брякнул: «Еще поборемся!» И даже друг Ипатов сказал ему: «Мудак ты, Саня! Хоть уйдешь красиво!»

           Дело Бариновых становилось слишком громким: тихонько завершить его в пользу стариков было нельзя по той же причине, по какой его начали: чтобы вернуть девочку домой, нужно было нарушить закон! К прочему хитрый еврей Найман в темных углах юридического закулисья плел свои сети. Ссориться с членом думского комитета Марковым в министерстве не хотели.

Заступиться за Киру попробовал Князев. Сдержал слово, данное Бариновым!

Через посредников генерал выяснил, что судьбой Киры занимается агентство, директором которого числилась жена Сарнова. Чтобы прекратить дело об усыновлении ребенка заграницей, нужно было вернуть заказчику деньги – «усыновители», якобы, желали удочерить именно Киру, больше никого. Как человек искушенный, Князев понимал: уловка с удочерением «именно Киры» – банальное вымогательство денег. Понимал он, так же, что ушлых деляг из опеки прокуратурой и судом не напугаешь: к тому времени, пока дело возбудят, проверят, – девочка окажется заграницей. Словом, надо заплатить, чтоб чиновники отвязались от Бариновых.

Князеву было неловко объяснять это старикам. Но без заступничества генерала с Бариновыми в министерстве вообще бы не стали разговаривать. Князев позвонил Евгению Константиновичу и назвал номер телефона «нужного человека». Что мог, генерал сделал. Не подымать же десантные дивизии походом на чиновников Москвы!

«Нужным человеком» оказался Сарнов: мзду он не доверял никому.

Сарнов дважды назначал Баринову встречу. Первый раз, чтобы назвать сумму. Второй раз, чтобы получить деньги. Каждый раз Евгений Константинович один – обязательное условие – тащился на автобусе в Москву, затем на метро в центр города. Толкаться в пробках на окраину столицы и обратно чиновник ленился.  

Во внедорожнике у Тульской Сарнов пересчитал наличку. Баринов привез все деньги, которые они с Таней собрали – не стесняясь, вынул их из подштанников: боялся, что дорогой украдут. Сердце старика захлебывалось гневом: Кирюху перепродавали, как товар! Баринов ненавидел серое пальто чиновника, его маленькие ладошки, ловко щупавшие деньги, сытый алчный взгляд, приторную «вонь» одеколона…

Но молчал! Накануне он выговорился Тане. Про время, про страну, про упырей…

Сарнов запихнул деньги в карман.

– Теперь надо решить вопрос с Энской опекой.

– Как так? Я ведь только, что отдал деньги!

– Евгений Константинович, – мягко возразил чиновник, – сейчас мы вернули долг людям, которые заплатили. Детский дом, документы, медицинская справка – следующий этап. Не переживайте – все вопросы решаемы! – чиновник масляно улыбнулся Баринову.

– Как вас, упырей, земля носит! – старик задохнулся от возмущения. – У нас больше нет…

– Я вас не тороплю.

            На улице у Баринова прихватило сердце. Он проглотил валидол и доковылял к метро – подыхать ему было нельзя.

            Но Сарнов не думал возвращать долги. Чтобы не потерять клиента, надо было скорее выдергивать Киру из Энска. Старикам можно соврать, что деньги передали слишком поздно, решил чиновник. Или денег не хватило. Не побегут же они жаловаться!

            Чиновник позвонил Гладышевой. Намекнул на полученный ею «конверт» и потребовал, чтобы девочку привезли в детдом. «Нам еще с вами работать!»

            Пожаловаться мужу Гладышева не могла – ей себя-то было противно. Тогда Вера Андреевна, исполняя решение суда, подрядила офицера полиции, который дважды забирал Киру. Вдвоем по весенней хляби прикатили на жигулях в Скурыгино.

            Время подгадали верно. Была середина недели. Люди на работе. Коле дозвониться Баринов не смог: Кривцов на самосвале развозил щебенку. Лиде тоже. Баринов со слегой погнался за поддонком в форме, –  тот уводил за руку, не сопротивлявшуюся Киру, – и свалился на лавку у дома с сердечным приступом.

            Баринов успел лишь позвонить Тане.

            Позже соседи вспоминали, как Татьяна в домашнем халате – забыла переодеться – укатила на такси. Пассажиры на перроне  наблюдали за безумной старухой: припадая на больную ногу, она ковыляла к кассам, в подземный переход, обратно – кого-то выискивала, пока не завалилась в том же переходе. Фельдшер скорой помощи узнала Татьяну Дмитриевну и отправила ее в реанимацию. Первые слова бабушки, после того, как она пришла в себя, были: «Где Кирюха?»

            А Кирюха, спустя час, после того, как увезли бабушку, с той же станции ехала на электричке в Москву. Из опеки к поезду Гладышеву, Кузякину и Киру доставил офицер. В дорогу растерянная девочка успела захватить лишь гитару.

            Вначале мая почки набухли. Деревья стояли еще голые, словно ждали, когда запоздавшая весна, бесповоротно погонит на север последний ночной холод.

            Утренняя толчея в Москву закончилась. Дачники и студенты на сессии косились на грудастую даму с высокой прической и в жакете. Не по-здешнему ухоженная, она смотрелась чужой в джинсево-болоньевой  толпе. 

Гладышева видела девочку второй раз в жизни. В полупустой электричке Кира воткнула неизменные наушники от телефона и смотрела в окно.

– Такого ребенка еще поискать, – не сдержалась Гладышева. Ей было досадно, что она вляпалась в эту историю, и теперь едет черти, куда и черти, зачем в заплеванном гадюшнике. Если бы Кира пристыженная выслушала нотации, Гладышева бы успокоилась. Но Кира слушала музыку и дрыгала ногой.

– Яичко будешь? – полнощекая Кузякина протянула Кире очищенное яйцо. Девочка отказалась. Тогда Кузякина надкусила белок.

– Вам не стыдно? – сорвалась на ней Гладышева.

– За что мне должно быть стыдно? – изумилась женщина. Злость на чопорную барыню и жалость к ребенку, а еще то, что Кузякину заставили ехать, чтобы Гладышевой было не так совестно совершать подлость, перебили страх и чинопочитание. – По вашей милости я второй раз везу девочку. А командировочные мне не платят. Подумаешь, справки нет! Хорошая девочка! Из приличной семьи! Умница! Отличница! На гитаре играет! А, что теперь? С зимы ребенок в школу не ходит! Из-за ваших с Сарновым делишек! Кто ее аттестовывать будет? Вы?

            Кузякина сердито отвернулась, дожевывая яйцо. Мрачная Гладышева тоже отвернулась. Она покосилась на девочку. Кира отщипнула у Кузякиной булку с изюмом. Запила хлеб «кока-колой» и болтала ногой. «Дрянь!» – раздраженно подумала Гладышева о девочке …и о взбунтовавшейся сотруднице.

            На вокзале у табло Кира попросилась в туалет. Задрав голову, Кузякина читала расписание поездов в Энск и, словно, не слышала «распоряжения» проводить ребенка.

– Отменили! Ближайшая вечером! Народищу будет прорва! – сказала она.

Недовольная Гладышева сама повела Киру. В туалете Вере Андреевне приспичило. – Стой здесь, – важно сказала она, но не решилась доверить ребенку дорогую сумочку. 

            Вера Андреевна долго громоздилась, чтобы не испачкаться. Выбравшись из тесной кабинки, девочку возле умывальников она не нашла.   

Гладышева метнулась к Кузякиной! К туалету! Девочки нигде не было!

– Что вы стоите? – взвизгнула Гладышева. – Что-то надо делать!

– Что делать? Идите в полицию! Заявляйте о побеге!

Она едва сдержала ехидную ухмылку, представляя, как под смешки, в сотый раз повторяет в администрации рассказ о том, как «генеральша проссала» ребенка.

 

 

 

            Кира догадалась, что в детдом ей нельзя. Но и домой – тоже! К Вадиму ехать далеко. Не зная, что делать, она подошла к первой продуктовой палатке в ряду на привокзальной площади, и в окошко спросила Юшку или Кирзу. Подозрительный «глаз» из полумрака промямлил, что таких не знает.

Между ларьками в бетонном заборе Кира увидела щель. За забором можно было пересидеть до вечера. Кира решила вернуться в Энск вечером в толпе пассажиров. Оттуда добраться до Скурыгино. Спрятаться у соседа дяди Толи Чемодана, школьного друга мамы, а потом сообщить дедушке, чтобы он не волновался.

            Кира сняла гитару и примерилась к дыре, когда ее ухватили за рукав пуховика.

– Здорово, малая! Опять дернула? – Юшка ухмылялся, засунув руки в карманы джинсовки. Кира обрадовалась ему, как брату. – Тебе пересидеть надо? – сказал Юшка, выслушав. – Баба с дедом не обосруться? Тогда пошли.

            Полицейский патруль подозрительно посмотрел на детей. Те с площади попетляли дворами, проехали на трамвае, и вышли у серой общаги. Через черный ход с пластиковой дверью поднялись по замусоренной лестнице на пятый этаж. Пахло свежей краской. Обернувшись на Юшку, девочка увидела, что у него странно блестят глаза.

– Я думал о тебе, – сказал Юшка.

– Я тоже вас с Кирзой вспоминала, – вежливо соврала Кира.

Она не успела опомниться, как подросток придавил ее к стене – гитара на плече загудела от удара – и навалился на девочку, дыша в лицо тухлым сигаретным перегаром.

– Пусти! – Кира испугалась. Она схватила Юшку за мизинец и большой палец и тянула изо всех сил. Но мерзкая ладонь, как огромный слизняк, сползла под колготки. Кира зажмурилась. Хотела укусить Юшку за щеку. Тот увернулся.

– Обросла! Нежная, как шелк!

Трясясь, как в лихорадке, Юшка задрал юбку и сдернул колготки Киры до колен. Мучаясь от стыда, девочка боролась с руками, елозившими между ног, по голой попе. Сильный Юшка развернул девочку к стене. Кира почувствовало на бедре что-то мерзкое. От безысходности она зажмурилась, готовая к неминуемой смерти.

Тут потные тиски сорвались с бедер, и за спиной девочки внизу на лестнице что-то мокро шлепнулось. Кира обернулась. Юшка со спущенными до щиколоток джинсами барахтался на полу, а верзила в спортивных штанах пинал его по морде и между ног. Кире хотелось рыдать, но она, ни за что не заплакала бы перед белобрысым поддонком.

            Когда Юшка затих, Кира узнала в верзиле Кирзу. Его рысьи глаза зло сузились.

–  Обкурился, пидор! Здорово, малая! Пошли!

            Кира, словно в обмороке, натянула одежду и послушно поплелась за парнем.

            В таком же полуобмороке она очутилась в комнате с одним окном и четырьмя кроватями. Здесь полдюжины оборванцев доедали хлеб с колбасой, нарубленной кусками.

– Хватит жрать. Пшли работать! – сказал Кирза, и дети, словно тени, потянулись к двери, распихивая колбасу в карманы, и не обращая внимания на «новенькую».

В жутком мороке Кира видела, как вернулся избитый Юшка, и, затравленно вытер окровавленную морду простыней. Гад на его шее целился Юшке в кадык.

– Еще раз тронешь, выпущу кишки! – зло выдавил Кирза. – Отвезешь ее домой.  

– Я не пое-е-еду-у-у! С ни-и-им! – проныла Кира и ее прорвало: как наваждение, гадкие ладони обшаривали ее, и волны омерзения перекатывалась от пяток до макушки. Девочка провыла что-то про бабушку и дедушку, про то, что летом пойдет работать на почту, чтобы заработать билеты и увезти их, и не могла понять, что плохого сделала Юшке. Она выла, пока Кирза не впихнул ей в руку литровку «пепси-колы». Лишь отхлебнув теплой жижи, Кира успокоилась.

            …Кирза думать забыл о девочке в электричке, когда позвонил Юшка и сказал, что их ищет «малая с гитарой». Парни присматривали за малолетними попрошайками у вокзала, на станциях и в электричках. Долю отдавали старшим. В семнадцать лет Кирза родителей не помнил. После смерти бабушки, на грузовом самолете сбежал из Магадана в Москву. Воровал. Бичевал. Его ловили, били, судили. В драке Кирза порезал цыгана и доказал старшим право работать на отвоеванных точках. Он никого не боялся.     

Юшка сбежал от отчима. Чтобы выжить, он собирал грибы, ловил рыбу, на рынках грузил коробки. Там торговцы ему сломали ребра и отбили почки. Кирза забрал его к себе. За это Юшка был предан другу. Он имел слабость: курил – спайсы. Накурившись – лез на баб. Поэтому Кирза на всякий случай вышел встретить гостью...

В свою бригаду Кирза детей силой не тащил. А взяв их, заставлял работать. Платил в общаге коменданту за две комнатушки: в одной – жил сам, в другой селил детей, всех скопом: это было лучше, чем им тусить по чердакам.

Если бы Кира знала, что тысячи таких же, как она, беглянок по всей России, никогда не добираются домой, попадая к Юшкам, она не искала его. Но девочке снова повезло: бабушка Кирзы, дочь сосланных, учила его музыке, и в электричке парня тронула игра Киры. Наивность ребенка, еще не знавшего страха и доверявшего людям, пробудили в сердце Кирзы братское чувство к девочке. Застав на лестнице несчастного ребенка, Кирза чудом не прибил Юшку…   

Кира поняла, что говорят о ней, когда Юшка зашипел: «На ее гитаре мы кучу бабок напоем!» – а Кирза в полголоса отрезал: «Нет! Домой поедет! Из-за нее спалимся!»

Тут в комнату вошел чернявый дядька, с прилизанным зачесом и в лакированных штиблетах. Его усики торчком, напоминали усики крысы. Он за руку поздоровался с парнями. Спросил о девочке. Кирза ответил.

– Почему не будет работать? – дядька придвинул стул и сел на него верхом.

– В прошлый раз ее менты свинтили. Значит ищут. За нее впрягутся.     

О Кире говорили, словно о полезной вещи, решая, как ее лучше употребить. Девочка обняла гитару и поджала под стулом ноги, как котенок лапки, готовая бежать. Она догадалась, кого ей надо бояться, потому, как готовно улыбался дядьке Юшка и, как неприязненно отвечал ему Кирза. Услышав «разберемся завтра», Кира решила, что ее отсюда не выпустят. Но Кирза грубо сказал: – Цыган, на базаре будешь возвращать щенков за вознагражденье. Кому надо я докажу, что за нее впрягутся!

– Сейчас у меня дела. Я через час приеду, – опасливо сказал Цыган. Он был у старших на подхвате, и, тщеславный выскочка – любил пускать пыль в глаза.   

– Кирза, он старшим капнет, – осторожно проговорил белобрысый, когда Цыган ушел.

            Кирза натянул джинсы, не стесняясь своих худых ляжек. Застегнул кожанку.

– Поехали, глянем, что делает Кривой и Белка. Малая, ты с нами. А то снова вляпаешься.

Юшка спорить не стал. С кровавыми тампонами в ноздрях и вздутой переносицей он смотрелся жутко.

Потом они спускались по лестнице – Кира шла между парнями, как под конвоем. Затем, Юшка велел ей «драпать» через главный вход – они нырнули под турникет, гриф гитары стукнулся о железяку. Лишь у метро Кира заметила, что Кирза отстал. «Во дворе «трет» с Цыганом за тебя!» На вокзал не поехали. «Там тебя будут искать…»

Кире казалось, что она в детской страшилке: лишь утром она прыгала в Скурыгино через скакалку, а теперь бегала по жуткой Москве с гадким Юшкой. Девочка хотела скорее вернуться домой и спрятаться от людей в погребе. Но дом был далеко!

Лишь когда в Царицыно их догнал Кирза, и они поехали на электричке, Кира, глядя в окно, решила, что в мире хороших людей больше, иначе ее давно бы поймали.

            Затем в П. перекусывали на вокзале. Кира ковыряла сухую картошку фри и котлету, что ей купил Кирза, и исподлобья смотрела, как в углу через стол Юшка отвесил затрещины похожим мальчику и девочке с печальными глазами. Как все дети из бригады Кирзы, родственники были в рванье не по размеру. Кира предположила, что так, должно быть, больше подают. Кирза вытянул ноги под столом и лениво жевал резинку.

            Еще из впечатлений дня она запомнила, что такое «свисток», который из нее хотел сделать Цыган, и про который Юшке сказал Кирза, когда догнал их.

– Это та, кто сосет, – глаза Юшки блеснули, но Кирза пнул его, чтоб придержал язык.

– Кирза, ты к нам приедешь? – по пути спросила Кира. – Бабушка будет рада.  

– Лучше сыграй че-нибудь. Бабки за дорогу отобьем!

            Кирза грустно улыбнулся. Гад из-под ворота Юшки весело зевал.

Тогда-то Киру привели в отдел вторично. Оттуда она позвонила старикам.

Дома, одетый по-походному, в ветровку и кепку, с рюкзаком хлопотал дед. Днем он «на подписку» забрал из больницы жену. На кухне Татьяна Дмитриевна все еще болезненно-бледная укладывала в мешок крупы, макароны, палки сухой колбасы, соль и сахар. От усталости и впечатлений дня Кира не могла радоваться. Она обняла бабушку. Бабушка чмокнула и легонько оттолкнула внучку, чтобы успеть собраться до приезда племянницы. Киру старики решили охранять вместе.

 

 

       

            Перед летом в Скурыгино на старой иномарке приехал патлатый чернобородый мужик в джинсах. С ним в грузовике трое загорелых рабочих. Из кузова они осторожно вынесли дубовый крест и забетонировали его на пустыре, на месте бывшей церкви. Прохожему на вопрос мужик рассказал, что тут будет храм Ильи Пророка. Мужиком оказался новый благочинный отец Александр.

            Весть о восстановлении храма разнеслась по округе. Скурыгинские решили: о церкви позаботился земляк, Мишка Ипатов, временно исполняющий обязанности главы.

Районка написала, что благочинный исколесил округу, по справочнику краеведа Прокина разыскивая брошенные церкви; где фундамент храма в траве нашел, где стены кирпичные, как мясо с ободранной кожей. Составил план. Отвез план в администрацию. Инициативу поддержали. После публикации в «Сегодня», о скурыгинском кресте рассказало местное телевидение, написали конкуренты районки.

            Селяне решили: ежегодный сход соберут у будущего храма.

О празднике совещались в районе. Рассудили так. Впереди выборы! Закладка новой церкви – это голоса избирателей. В области инициативу одобрили. Привезли буфет. Натянули гирлянды цветных шаров.

            На Ильин день с утра зарядил дождь. Отпели молебен. Окропили место святой водой. Службу вел отец Александр. В праздничных одеждах. С дьяками. Молебен снимало областное и местное телевидение. Газетчики, пригибаясь, как пехотинцы, сновали среди зонтиков, сверкали вспышками фотоаппаратов.

Приехал Ипатов со свитой. Земляки заметили – покруглел! Шутили: «Набирает начальственный вес!» «Мишаня», как называли его односельчане, держался просто, жался к своим. Но «жаться» мешала свита – выдавливала вперед. 

В толпе Ипатов заметил родную тетку Тамару, старосту села. В золотых сережках и в прозрачном дождевике. Кивнул племяннику тезке. Соседям. Те дымили в кружок под зонтами и в ветровках. Косились на главу. Гадали: останется пить водку, или нет?    

Лишь закруглили м�