Проза

 

 

 

Глава 6

 

Перед отъездом в Минск хромой в течение нескольких дней тщательно изучал все имеющиеся в архиве сведения о роде Добролюбовых. Он не мог понять, каким образом могли исчезнуть часы, являющиеся семейной реликвией. Возможно они были потеряны в суматохе бегства или переправлены заграницу или надежно спрятаны в России. Но главное, как они оказались у Эммы Петровой? Ведь не она сама, не кто-то из её семьи не могли купить их. Это исключено, потому что если бы так было, то для Добролюбова не составило бы труда найти их: рынок антиквариата имеет свои особенности, по которым можно вычислить, как того, кто продал, так и того, кто приобрел. Шишкин, как и любой другой специалист в этой области, сделал бы это в два счета. Значит, известной балерине они были либо подарены очень давно (судя по фотографии в журнале не меньше пятнадцати лет назад), либо эти часы всегда принадлежали ей.

Чтобы ухватиться за какие-нибудь ниточки, хромой попробовал поискать не только архивные сведения, но и просмотрел всю имеющуюся в интернете информацию об Эмме и ее семье. Эти ниточки обнаружились на удивление быстро и подергав их, хромой стал медленно распутывать все клубочки. Первым открытием для него стал тот факт, что дед по отцовской линии знаменитой балерины почти полжизни проработал часовщиком! Более того, он все без исключения годы мастерил в Минске, где родился, жил и откуда бежал в Европу ювелир Добролюбов. Кто знает, каким образом часы могли попасть к деду этой балерины?

На этот вопрос хромой долго не мог найти ответа, но потом проанализировав всю историю, решил поискать в архивных материалах сведения о Петровых, проживавших в Минской губернии в дореволюционное время. Ведь если между семьей Эммы и Добролюбовым есть какая-нибудь связь, то возможно её удастся обнаружить. В этих поисках хромой провел в архиве много часов и, наконец, нашел, что в мастерской принадлежавшей Добролюбову, действительно был рабочий по фамилии Петров. Хромой интуитивно знал, что это не может быть совпадением.

«Но интуицию к делу не пришьёшь – мрачно думал он, стараясь отыскать хотя бы мизерную зацепочку в имеющейся в архиве информации. – Может быть в хаосе революционного времени этот Петров украл часы? Конечно, если это опять же не совпадение!»

Версия кражи, скорее всего, оказалась бы единственной до чего удалось додуматься хромому, если бы он вдруг не наткнулся на запрос, сделанный в 1993 году Дмитрием Васильевичем. Этим запросом он пытался навести справки о родном брате своего деда, который по его сведениям носил фамилию Петров. Прочитав его, хромой понял: вот та самая связь между Эммой и Добролюбовым – они родственники!

Разумеется, узнать те подробности, которые дед Эммы рассказал в больнице несколько дней назад, хромой не сумел бы. Найти их в архиве было бы невозможно, потому что никаких сведений о том, что ювелир Добролюбов, убегая из России, оставил сына в семье рабочего со своего предприятия, конечно, не могло быть вообще. Но хромой самостоятельно сумел «раскопать» из мизерного количества информации то, что Сергей выяснил у деда: знаменитая на весь мир балерина – потомок рода Добролюбовых.

Еще один клубочек хромому удалось размотать несколько позже, когда в ожидании своего поезда на Минск, он заглянул в интернет-кафе недалеко от вокзала. Оказалось, Дмитрий Васильевич Добролюбов на сегодня был довольно богатым человеком! Прочитав об этом, хромой даже присвистнул.

И вот выяснив всё это, он, наконец, вошел в вагон поезда. Уже совсем скоро он приедет в Минск – город, в котором прожил свои детские и юношеские годы. И из которого сбежал, когда жизнь превратилась в давящее своей тяжестью однообразие. Его никогда не мучила ностальгия, но сейчас впервые за долгие годы тянуло туда, ибо там сейчас находилась цель. Достигнув её, он изменит жизнь и вернет ей смысл.

 В своих поисках он обнаружил и третий клубочек. Он представлял собой важное совпадение, сильно удивившее хромого. Однако исследовать его сразу, он не стал. Слишком мало времени было в его распоряжении: нужно успеть застать Эмму в больнице.

«Но позже я разберусь и с этим – решил он. – Сейчас главное – часы».

Когда Шишкин обратился к нему за помощью, хромой понял, что это его шанс и настоял на своем участии в экспедиции. Разумеется, тогда он даже не догадывался, что на самом деле скрывается за историей с часами. Воробьев слишком быстро организовал поход в Новогрудский замок и у хромого просто не хватило времени, чтобы разобраться в ней. На тот момент он посчитал, что если эти часы являются единственными в мире и в дело вмешивается один из крупнейших антикваров в Петербурге, то нельзя не использовать представившуюся вдруг возможность. Правда, позже вся эта затея стала казаться ему бессмысленной тратой времени. В течение многих месяцев Шишкин не мог отыскать даже мизерной зацепочки: словно и не было никаких часов вовсе, а если и были, то навсегда канули в Лету. И вдруг этот репортаж в новостях о падении Эммы Петровой и её фотография пятнадцатилетней давности, на которой у неё за спиной висят эти часы. Тогда хромой долго думал стоит ли связываться с Шишкиным, но поразмыслив пришел к выводу, что без него не сможет провернуть дело. Ведь мало заполучить их, на них надо будет найти покупателя, которого тот давно отыскал. Вернее, Добролюбов сам вышел на Шишкина, пообещав тому хорошее вознаграждение. Хромой же придумал еще более заманчивую схему, учитывая возможности последнего, но внезапно наткнулся на препятствие, наличие которого ему даже в голову не пришло – порядочность и забота о деловой репутации Шишкина.

«Старый чистоплюй! – раздраженно думал хромой – Такое дело запорол! Надеюсь, теперь ангелы ему в раю псалмы поют!»

Потом он стал пересматривать свои записи и рисунки, сделанные в экспедиции, и сравнил тщательнейшим образом петроглиф, найденный на камнях храма с изображением циферблата на фотографии Эммы Петровой. Да, ошибки здесь нет! Действительно совпадает каждый знак, каждая черточка и каждая точка. Сомнений быть не должно – это они, старинные часы работы Ганса Урбана.

«Шишкин сказал, что их цена на рынке антиквариата может достигнуть полмиллиона долларов – размышлял хромой. – Этих денег хватит на всё, что нужно!»

Однако так он считал до тех пор, пока не удалось распутать те самые клубочки, которые обнаружились в архиве и в интернете. Теперь же он понял, что эти часы могут дать значительно больше. Более того, уже некому помешать ему в осуществлении его планов: Шишкин мертв, а Воробьева в этом деле интересовала лишь возможность дополнить каталоги и написать книгу.

Раздумывая над тем, как действовать дальше хромой решил, что постарается добиться встречи с Эммой. Разумеется, в палату к знаменитой балерине его никто не пустит, а это означает, что ему придется выслеживать её в больничном парке. Конечно, если она будет выходить на прогулки. Остается надеяться, что да. Это случай, обстоятельства, к которым придется пристроиться по ходу.

«О часах заикаться не стану – решил он. – Это сразу вызовет подозрения, что чревато провалом всей операции. Я попробую навязать ей своё участие и дружбу. Надо сблизиться с ней так, чтобы она начала доверять мне. В крайнем случае, надавлю на жалость к ней или к себе. Должно сработать. Когда это случится надо аккуратно напроситься в дом. Ведь она родом из Минска, а её родители и дед до сих пор там и живут. И вот там в дружеской атмосфере как-бы невзначай упомяну о часах. А может быть, судьба улыбнется мне: я увижу их там! О, это был бы класс! Тогда и говорить не придется. Ну а если такого не будет, то придется повозиться. Это вероятнее всего, потому что часы наверняка в Лондоне (в новостях говорили, что она там живет). Тогда мне нужно разработать план, как добраться до них. Но об этом подумаю после. Сейчас надо исходить из того, что имеешь: их обладательница пока в Минске. Кроме того, действовать в некоторых аспектах дела придется по обстоятельствам».

Хромой прислонился к стенке вагона и закрыл глаза. Подняв воротник пальто, он втянул голову в плечи. Давая себе небольшую передышку, он постарался заснуть. Но важность предстоящего дела держала его в напряжении, поэтому в мыслях он снова и снова возвращался к нему. Он долго смотрел в окно на убегающие назад поля. Они еще были покрыты снегом, только кое-где мелькали черные проталины. На редкость унылый пейзаж для человека вынужденного несколько часов трястись в поезде, но на хромого он, наконец, стал наводить сон. Сон спокойный и долгожданный, но длившийся всего минут двадцать. Под равномерный стук колес он спал до тех пор, пока его вдруг не разбудил пронесшийся мимо встречный поезд.

«Надо было осмелиться, наконец, и лететь самолетом – раздраженно подумал хромой. – Черт возьми эту мою аэрофобию! И откуда она у меня взялась?!»

Он вздохнул и зевая, попробовал устроиться поудобнее, но уснуть снова долго не мог. Нащупав в кармане пальто обрывок журнальной страницы, хромой несколько секунд внимательно перечитывал электронный адрес Добролюбова. Совсем скоро он заставит этого южноамериканского богача раскошелиться! Надо только тщательнее продумать все детали плана. Ведь на то, чтобы войти в доверие к Эмме, ему понадобится время. Не день и не два, а это означает, что придется задержаться в Минске. Денег на гостиницу или аренду комнаты у хромого не было, поэтому он решил, что придется ночевать на вокзале. Хоть он и жил давно в этом городе, уже много лет его ничего с ним не связывало: остановиться было негде. Впрочем, перспектива провести несколько ночей на вокзале совсем не пугала его. Это мелочи жизни. Ему и не такое приходилось терпеть.

«Ничего, теперь всё изменится – подумал он, аккуратно вернув журнальный обрывок в карман. – Должно измениться, ведь выход есть. Я нашел его, наконец!»

Впервые за долгое время он почувствовал облегчение. Казалось, что даже усталость, давно ставшая привычной, вдруг сменилась приливом сил. Еще пару минут назад мысли о предстоящем деле заставляли его напрягаться и нервничать, но вот этот обрывок страницы с адресом Добролюбова мгновенно перевернул душу хромого, потому что слишком ясно тот осознал, что все страдания закончатся совсем скоро.

Тихо улыбаясь самому себе, он снова закрыл глаза. На этот раз ему удалось заснуть и во сне он увидел себя мальчишкой лет десяти-двенадцати. Он стоял в кругу таких, как он сам ребят, взявших его в плотное кольцо. Они смеялись и тыкали в него палками, стараясь ударить, как можно сильнее. «Хромоногий урод» – то и дело выкрикивал кто-нибудь из них и ему сразу же подражали все остальные. Ощетинившись, он начал размахивать своей тростью, но кольцо постепенно сжималось. Страх быть избитым и униженным заставил хромого соображать быстро, и он совершил мгновенный выпад рукой. Он достал ее из кармана, взметнув над головой большой змеёй. Он начал размахивать ею во все стороны, заставляя гадюку извиваться и шипеть. «Если не уберетесь отсюда – заорал он, оглядывая чуть отступивших назад мальчишек, – я швырну её в первого, кто подойдет ко мне! Её яд убивает мгновенно. И пикнуть не успеете! Так, что проваливайте! Ну, чего уставились?! Кыш отсюда!». Взмахнув змеей, хромой со смехом смотрел вслед улепетывающей шпане. «Придурки! Она абсолютно безопасна» – подумал он, опуская змею на землю.

Поезд дернулся и хромой проснулся. Зевнув, он потер глаза и взглянул на часы. Они показывали полтретьего ночи. Еще можно поспать, поэтому он поменял положение, выпрямив затекшие ноги и сунул под голову собственную шапку. В этот момент он пожалел о том, что не взял постельное, но просить теперь не стал.

– Все изменится – пробормотал он, как заклинание и снова крепко уснул.

Хромой проспит спокойно до полпятого утра, когда проводница разбудит его, аккуратно прикоснувшись к плечу. Через десять минут он выйдет из поезда на центральном вокзале города Минска. В этот день ему предстоит выяснить в какой больнице лежит Эмма Петрова, для чего придется применить все свои способности. Ведь надо будет хитростью и ложью выудить сведения о знаменитой балерине, потому что, как правило, информацию о таких людях, как она, дают крайне неохотно. Но хромой умел мастерски выпутываться из таких ситуаций, где требовалось заговаривать людям зубы. Сплетая паутину из слов, он умел долго водить человека вокруг и около таким образом, что в один прекрасный момент тот и не замечал, как ответил на главный вопрос. Потом его собеседник мог сам не понимать, почему он вдруг рассказал то, о чем хотел умолчать. Это свое мастерство хромой оттачивал много лет. Когда-то еще в детстве он сообразил, что сумеет выжить со своим увечьем в толпе озлобленных мальчишек, если научится обманывать их, выстраивая ловушки из слов. Они заменили ему кулаки. Потом он понял, что во взрослом мире ситуация, в общем, ничем не отличается и продолжил жить так, как научился с детских лет. И вот сейчас, когда, наконец, он нашел свой способ избежать беды и выйти из тупика, хромой с наслаждением снова расставит свои ловушки, чтобы уже к вечеру этого же дня точно знать больницу, в которой лежит Эмма.

Но еще несколько дней подряд он потом будет бродить по больничному парку, высматривая её. В определенный момент хромой даже успеет отчаяться, решив, что она не выходит на прогулки. Он тогда будет пытаться проникнуть в палату, но и это окажется невозможным для него, несмотря на хитрость и мастерство, которые он применит для этого. Он изо дня в день и из ночи в ночь будет дежурить у входа, изображать посетителя, журналиста, поклонника. Будет сочинять драматические истории. И в одни прекрасный момент судьба, наконец, вознаградит его за упорство. Он увидит её и с этого момента Эмме будет суждено стать жертвой его изощренной и жестокой игры.

 

Глава 7

 

Избегая журналистов, Эмма не выходила из палаты. Она много времени проводила в размышлениях о прошлом, но боясь думать о будущем. Ведь, так или иначе, её балетная судьба уже сложилась и танцевать еще более пяти лет едва ли было возможно. Она хорошо знала это, и совсем не требовала от судьбы каких-либо привилегий для себя. Но уйти со сцены вот так, упав прямо во время выступления, оказалось для неё тяжелым ударом. Как-будто на полном ходу её вдруг жестоко выбили из седла.

«Предательская боль – с отчаянием думала она. – Как долго я пыталась игнорировать тебя! Как хотела перебороть! Но ты всё-таки сумела испортить последние годы моего пути».

Эмма вспоминала, как приходилось глотать обезболивающие, чтобы станцевать спектакль. Вначале они очень неплохо помогали, и проблема не казалась ей слишком уж серьезной. Танец был сутью Эммы, поэтому она с трудом представляла, что существует что-то, что может вырвать из неё душу. Ей просто хотелось стать выше обстоятельств и дотанцевать свою жизнь до конца. И она танцевала, сжав зубы и собрав волю в кулак. Изнемогая от усталости и боли, она выходила на сцену, чтобы зрители могли наслаждаться чудом Белой Птицы. Но никто даже не догадывался, что у этой Белой Птицы давно надломаны крылья.

Обращаясь за помощью к врачам, Эмма с надеждой ожидала, что с проблемой можно справиться, что спину еще можно восстановить. Однако все они вместе и каждый в отдельности настаивали на операции. Но что означала такая операция для неё? Она означала, что пора ставить точку. Дальше пути нет. Дальше стена, которую она уже сможет перейти. И Эмма тянула.

«Пусть я сильно рисковала, – думала она – постоянно откладывая операцию. Зато вырвала у судьбы целых два года!»

В эти дни она почему-то не раз вспомнит свои собственные слова, сказанные Сергею вовремя одной из их встреч в Петербурге: «…иногда мне становится страшно. Кажется, что зазеркалье втягивает куда-то в бездну и отражение часов становится размытым. Танцующие люди на стрелках видятся какими-то скорчившимися, сломленными. Этакими уродцами, вызывающими страх».

И это была правда. С некоторых пор Эмме перестал чудиться её идеальный танец. Тот, который существовал то ли в детском воображении, то ли был частью чего-то реального, но пока необъяснимого. Кто знает? Так или иначе, он исчез. Растворился в пугающих образах, словно предсказывающих близкое и неизбежное начало конца. Предсказывающих то жуткое падение, на глазах у зрителей.

«Всё, что должна была станцевать, ты станцевала – как-будто бы предупреждали они. – Тебе больше нечего показать и отныне настает чужое время. Время тех, кто идет вслед за тобой. Не попросить, не украсть его нельзя».

Эмма сидела подолгу у окна и смотрела, как за стеклом качаются голые ветви березы. Её охватывало чувство потерянности, от которого было не за чем спрятаться. Почувствовав себя вдруг ненужной и беспомощной, она понимала, что покинув больничные стены, шагнет в пустоту и бессмысленность. Ведь уже не нужно будет спешить на репетиции, разучивать новые партии, проводить театральные сезоны и гастрольные туры. А это и было то главное, на чем строилась её жизнь. Это был стержень. Ниточка в бусах. Порвалась она и рассыпались бусы на мелкие горошины-бусинки.

Только теперь Эмма начала понимать, что страшные сны, преследовавшие её после операции, родились из её собственных предчувствий. Ведь рано или поздно ниточка должна была порваться. Нельзя тянуть за неё бесконечно долго. Нельзя игнорировать очевидное. Дедушкины часы, возможно, отражали в зеркале только то, что Эмма давно знала сама. Но зная, сделала свой выбор.

Доктор сказал, что она должна изменить свою жизнь. Конечно, так и будет. От этого уже никуда не денешься. Возможно, скоро ей придется уехать в Лондон. Ведь там её дом, но при мысли о такой перспективе Эмме стало грустно. Еще неизвестно, как к её отъезду отнесется Сергей. Да, в общем, не только к отъезду. Что если у них все пойдет наперекосяк? Ведь теперь она уже не та Эмма Петрова, с которой он познакомился в Петербурге! Ему придется видеть перед собой не прекрасную уверенную женщину, излучающую радость, а ту другую, которой предстоит долго восстанавливаться после операции, учиться жить по-новому, преодолевать трудности и вновь искать себя на каком-нибудь, может быть, абсолютно не связанным с балетом, поприще.

Не то, чтобы Эмма не поверила в любовь Сергея. Просто всё изменилось так резко и так болезненно, что она растерялась. Порой, ей казалось, что черная полоса затронет и их отношения, поэтому ей хотелось попробовать оградить их обоих от этого. Ведь, когда порвана ниточка, не на что нанизывать бусинки. Именно потому она сделала то, чего Сергей как-раз никак не мог ни понять, ни принять – отгородилась молчанием, как стеной. Эмма верила, что это лучше, чем изо дня в день плакаться ему в жилетку и сетовать на то, в чем он помочь ей не может. В жизни есть решения, которые человек может принять только сам. Такие партии, в которых невозможно опереться на партнера. И она была благодарна Сергею за понимание, за терпение, за помощь, за деликатность. За это Эмма полюбила его еще сильнее. Она видела, как он осторожно пытается вытащить её из «раковины» и безумно хотела бы помочь, опасаясь, что этот сложный период отдалит их друг от друга. Пойди она навстречу, им намного стало бы легче. Ведь всё, чего он ждал от неё – разговор по душам. Но как-раз к этому Эмма была не готова. Была не готова описывать, как через боль выходила на сцену и как падала за кулисами в обморок. Как перестали помогать обезболивающие таблетки и пришлось переходить на уколы. Тогда бы она должна рассказать, как не могла уснуть по ночам, вздрагивая от скрутившего спину спазма. А если и засыпала, то просыпалась от приснившегося кошмара. Того, который стал явью на дорогой её сердцу минской сцене. И еще много всего надо было бы рассказать ему. Восхищение зрителей давалось ей высокой ценой.

Но ведь этот путь она выбрала сама! Еще маленькой девочкой, когда родители привели её в балетную школу, Эмма почувствовала, что это её. Уже тогда танцевать стало потребностью, а позже самой сутью. Никогда никому она не жаловалась на трудности выбранного пути. Ни тогда, когда делала первые шаги. Ни потом, когда стала одной из лучших балерин мира. Но все эти годы Эмма четко знала куда и зачем идет. Сейчас же она столкнулась с препятствием, которого не могла понять. Как бороться с трудностями, если не знаешь куда идти?

За всеми этими размышлениями Эмма проводила в палате много времени, отвлекаясь лишь на лечебную гимнастику и беседы с Сергеем. Но однажды он прин�