Рейтинг публикаций

Это были фрагменты дневника Бориса, его последнего дня, обработанные, возможно, Сартром, либо Кено, либо старшим братом Бориса – Шу, превращенные в «story», любимый Борисом американский литературный жанр, модный в журналах 50-60 годов, таких как «Табу» и «Огонь».

Череп «говорил» загадками, но от них на душе полковника почему-то становилось легче. За три или четыре дня пути он прошел более ста километров, но преследователи не отставали, хотя в последнее время за ним гнались только автоматчики на одном грузовике. Несколько раз Шульцу удавалось отсидеться в камышах, когда русские проезжали мимо. А потом снова продолжалась погоня.

не сорил, не курил, не желал ни чужих жен, ни чужого добра, не обманывал никого: ни государство, ни личность. Теперь я понимаю, что именно поэтому они организовали на меня охоту

Никому не должна подчиняться. Разве что, если бы самой захотелось. Но не хочется. Ей нравится принадлежать самой себе. И никому больше.

Я ждал появления русского хулигана Григория Распутина, сумасшедшего клирика, взъерошенного, с грязной бородой, соблазнителя императриц и их фрейлин, колдуна с гипнотическими глазами, руководящего действиями царей и гемофилией их наследников. Ужас русского мира давно вселился в меня. Я жалел, что читал Достоевского, свихиваясь вместе с его героями.

Символической, по Гегелю, является архитектура, которая содержит смысл в себе самой, в своей внутренней структуре, а не является оформлением независимо от нее существующего смысла.

Но Сысоев кобылу не слушал. Песни пел. Блатные и народные, плясовые и хороводные. Уж на что кобыла серьезна, да и та в пляс пустилась.

Под вечер разговор про золото возобновился. Дед Касым ненароком упомянул про свой «неприкосновенный запас». После этого Горя думал весь вечер. Молча курил, смотрел в окно, где из-за снега все равно ничего не было видно

В Urbi et Скорби рассказчик не раз обращается к различным элементам римского календаря. Связь с римским календарем можно увидеть не только в отдельных образах UeC, но и в общей структуре книги.

Кто же мудрец, вправду выкликающий, вызывающий, изгоняющий из Бакалавра – героя, не снимет шляпу, опознав в ком-то из многоглавого юношества – рыцаря справедливости, взявшегося облупить знатный мешок-архив и раздать шафранные радости его аттестатов – тем, у кого нет?

Парижский прозаик Андрей Лебедев, милый мой Анле, уже неоднократно появлялся на страницах «Топоса». Лебедев – идеальный представитель мета-школы, медленный и сосредоточенный кузнечик, живущий за печкой Латинского квартала на Гобеленах.