Как загадочна природа людей! Думаю я об этом много лет спустя после распада СССР. Думаю – о лишении дара речи. По памяти мы знали, что произошло событие невиданное и неслыханное не только для нас, но и для отцов и матерей наших, а главное – для детей. Но я, например, никому – ни взрослым, ни ученикам – не мог сказать, хорошее или дурное это событие. Просто память моя, как радиоэфир помехами, была забита бранью всех обо всем в этом СССР. (...) Но в памяти не было ни одного не то что плана, намерения, но и высказывания людей о том, что страну надо разваливать. Событие произошло не по желанию людей, не вопреки ему, а словно вне людей. И язык не поворачивался назвать его хорошим.

Притчи Христа важны для меня тем, что они приближают к его реальной земной жизни. Толстовскими я был всего лишь обворожен как подражаниями Христовым по форме. Внешнее сходство меня, ничего не знавшего о религии, и гипнотизировало, и заставляло интуитивно искать оригинал, с которого сделана копия. Лишь после чтения Евангелия от Иоанна я понял: толстовские – уводили от реальности бесконечно далеко. С помощью их он, впервые в России, исчерпывающе описал культ таких «простых людей», которых никогда не было. А по сути, лишь попытался обелить бездарь.

...третья стадия [утомления]. Она начинается при общей работе с «человеком простым» Он либо захватывает всю работу сам, на практике подтверждая теоретические доказательства, что меня на свете нет, либо полностью отстраняется от нее – окукливается, уходит в сторону. И все это, как правило, молча, без объяснений. Эта несогласованность действий меня всегда дергает, нервирует, бесит. (...) В деревне я старался держаться от людей подальше именно из-за этой нервотрепки.

Любил ли Сэлинджер детей, любил ли он своих детей? Да не то, чтобы очень, отмечают критики, даже совсем наоборот. Да откуда они знают?!