П о л у с т е р т о е
Продолжение
Заслуженный отдых есть заслуженный отдых.
Любимый фильм Алдо, – мы смотрели его раз 8, – был «Usual Suspects»;
и кто не поймёт героя в отставке с его невинным
профессиональным тщеславием.
Не могу сказать что мои отношения со стариком изменились с момента,
как я выяснил его прошлое. Он был на удивление вежливый и
некапризный. Если, скажем, я приглашал его в гостиную,
смотреть очередную порцию кино, он всегда говорил: – «Ну, если вам
хочется». Сам он не только никогда ничего не требовал, не
просил, но даже и не предлагал. Всё, начиная от идеи
перекусить, было всегда моей инициативой.
Пожалуй, единственное, что изменилось, это чувства, испытываемые
мной по отношению с 6 перстням с цветными камнями, украшавшими
пальца старика. Прежде, я принимал их за маразматическую
придурь. Из газет я узнал, что мистер Боннано широко известен
как любитель, знаток и коллекционер ювелирных изделий, а в
особенности колец, украшенных рубинами, сапфирами, джадаитами
и розовыми ониксами. Светская хроника отмечала его слабость
к дорогим сигарам.
Сигар, даже в виде старых окурков, дома не было видно. А к перстням
я проникся уважением.
Я заступал на вахту в субботу в 9 утра, и уезжал в 9 утра в
понедельник. Расходы на такси до станции пригородных поездов и на
поезд мне возмещались.
За метро я компенсации не просил. Три доллара – не велика сумма. Но
именно из-за этих трёх долларов я схлестнулся с Америкой во
второй раз. И на этот раз всё вышло очень серьёзно.
Если первая боевая встреча произошла на суше, по дороге в аэропорт,
и закончилась, по всему, моей победой, то вторая, случившись
под землёй в Нью-йоркском сабвее, явно лила воду на
мельницу геополитической мистики. Стихия андграунда ко мне не
благоволила.
Нью-йоркское метро – безобразно и опасно.
Полтора бакса стоит удовольствие поездки в проплёванном
туберкулёзниками, наводнённом психически больными подземном транспорте.
Каждый год несколько человек заканчивает жизнь на рельсах.
Беспризорные душевнобольные выслеживают жертвы: толчок в
спину, и жертва летит головой вперёд под ножи колёс.
Существуют два способа оплаты – жетоны и магнитная карточка.
Чтобы воспользоваться магнитной картой, надо провести ею через
специальное устройство на турникете. По идее, каждый турникет
должен быть оборудован такой штукой.
Вентиляции на станциях нет. Духота и вонь, хоть подохни. Зато
повсюду висят телекамеры.
На утлом, сочащимся грязной водой перекрытии, – того и гляди
свалится на голову, – висит массивная, похожая на гранатомёт с
толстым рылом, камера. Поворачивается потихоньку, – туда, сюда.
А ну, где там террористы -вдохновители, организаторы и
исполнители атак на Всемирный Торговый Центр, ну-ка, где они? не
там ли, за углом? нет, не там; не тут ли, за поворотом? а,
нет, не тут; не сям ли? извините, нет, – не сям ли.
Беги, Осама, беги!
Полиция, и так нервная в Нью-Йорке, – сколько резиновых палок
сломано в жопах всяких там Амаду Диало, сколько прохожих нагружено
по уши свинцом на нервной почве, типа: – ваши документы! а
он, вместо документов, вынимает очешник, и всё – шестьдесят
пуль в живот от пяти агентов в штатском и одного офицера
полиции в униформе. Смерть на месте. Да потом ещё и с места
покойника не сдвинешь, так его свинцом нагрузили. Напрасно
старушка ждёт сына домой.
Я не люблю метрокарт. Зачем это мне платить городу деньги вперёд?
Мои 15 долларов будут крутить на каком-нибудь счёте,
интенсифицируя местную экономику. Я против быстрых, электронных
платежей авансом. Может, я вообще потеряю свою карточку; в
задумчивости, по рассеянности. Замечтаюсь, и потеряю. А деньги мои
так и будут лежать в банке неизрасходованными, давая
прирост капиталу. На них капитал построит себе программу звёздных
войн, и станет убивать ещё больше людей по всему свету. Ещё
больше сербов и арабов станет убивать. Ещё больше настроит
видеокамер, чтобы следить, подслушивающих устройств, –
подслушивать; наймёт новых полицейских, – эффективнее производить
аресты; и настроит новых тюрем, потому что тюрем в стране
первосвободы катастрофически не хватает.
Не могу сказать, что я как-то особенно люблю арабов или сербов.
Сербов, я, вообще, никогда не встречал. Арабов встречал, и
хорошего впечатления они на меня не произвели. Скорее, напротив.
Рядом с нашим домом, в табачной лавке на углу, копошится
довольно противное семейство: шушукаются, разглядывают, смотрят
искоса, – явные негодяи. Расстреляй их на месте, я бы ни за
что не стал вступаться.
Подслушивание, видеокамеры в сортирах, тюрьмы и аресты, – дело
житейское, или, вернее, – государственное дело. Какая
процветающая страна без этого обходилась? Смешной вопрос. Только
спившийся до чертей диссидент возражает против мер безопасности.
За народом надо следить, не давать ему воли. Иначе всё быстро
кончится. Родину-мать изнасилуют, ограбят и распотрошат.
Нет такого практического вопроса, – хорошо ли убивать? – хорошо ли
следить? сажать в тюрьмы? преследовать за инакомыслие? Во все
времена, всегда и повсюду убивали, сажали, преследовали.
Вопрос стоит так – ради чего убивать, следить, преследовать?
Ради того, чтобы государство было крепким, чтоб всех
победило. Ради мирового господства, в конечном счёте.
Но захватив власть над миром, что страна-победитель может миру предложить?
Рим предлагал Греческое наследие и Цивилизацию, Наполеон –
Буржуазную Республику, Гитлер – идею расовой чистоты, СССР –
социализм.
А что Америка? Голливуд и Гамбургер? Насильственное уничтожение
национальной кухни и повсеместное введение Макдональдсов?
Любой, кто осмелится приготовить домашний обед, приговаривается к
смертельной инъекции. Кто не смотрит раз в неделю –
обязательный минимум! – мыльные оперы – к пожизненному заключению в
камере с телевизором. Кто не идиот, тот враг!
Америка – скучная и пустая страна. Её власть над миром – убийственно
скучна и необратимо опустошительна. Газовые камеры
концлагерей по сравнению, – возьмём, – с «Нью-Йорк Таймс», – это
просто невинные аппаратики для производства озона.
Кроме того, если продолжить разговор о войнах и убийствах, огромное
значение имеет не только ради чего убивать, но и как
убивать. Войны всегда были для человечества спортивным
мероприятием. Полным азарта, доблести и риска. Америка воюет не
по-человечески. Ударами из космоса, «умными бомбами». Так, как воюет
Америка, могли бы воевать Уэлсовские Марсиане. Те, кто
решил не победить, а уничтожить. Америка воюет как нелюди. И
понятно, почему в ответ она ожидает бактериологической атаки.
Чего-нибудь в таком роде и дождётся.
Строительство Великой Америки, как и строительство Великой Германии
Гитлера, это строительство-разрушение. Как противоположность
строительства-созидания. Только на первый взгляд кажется,
что возводится гигантское здание Империи. Держава.
Телевидение, компьютеры, космос, супервооружение, море товаров без
берегов. Но посмотришь пристальнее, и, то, что казалось
румянцем здоровья, оказывается симптомом чахоточной лихорадки.
Кровохарканьем.
Официальная статистика США, скрывая, юля, пряча, что можно,
вынуждена всё-таки показать: 27 000 000 жителей Америки не умеют ни
читать, ни писать. 40 000 000 не имеют доступа ни к какой
медицинской помощи. Один из пяти взрослых безграмотен; каждый
четвёртый – без доступа к медицине. Америка богата за счёт
своей нищеты. Она расходует не деньги, – жизни, купленные за
деньги, отправляются в расход.
Ни во что не ставя своих, Америка и подавно ни во что не ставит
европейцев, арабов, африканцев. Мировая экспансия – давно уже
самоцель. Деньги и интересы денег – давно уже никем не
контролируются. Они сами взяли вся и всех под контроль. Так
называемые американские интересы, интересы американского капитала –
автономны и авторитарны. И владельцы денег порабощены ими
таким же жалким и роковым образом, как служащие компаний,
банков, как самый последний нищий. Ни в чьих интересах, – нет
такого живого существа на земле, – разрушение озонового слоя
планеты. Но деньги требуют, банкиры выступают от имени
денег, политики берут под козырёк, и отходы промышленности летят
в небо. Деньги чувствуют себя отлично. Макроэкономика дышит
полной грудью.
И некому остановить. Сознание населения на насекомом уровне: их
давят, они хрустят. Так называемая американская демократия лежит
парализованная, с перебитым позвоночником и без мозгов.
Только эффективное и быстрое вмешательство извне могло бы
спасти мир, ставший заложником Америки.
Ядерная держава, не способная обеспечить собственной безопасности, –
а события 11 cентября это показали, – не может отвечать за
безопасность и своих ядерных арсеналов. Такая страна должна
быть немедленно взята под опеку. Международное сообщество
могло бы предложить помощь по охране смертоносного оружия, –
силами, скажем, голубых касок.
Одновременно, было бы разумно предложить и гуманитарную помощь, –
прислать учителей, открыть новые школы, разгрузить затопленные
старые, поставив на первом этапе скромную цель – ликвидацию
безграмотности по всей стране.
Прислать врачей, чтобы 40 000 000 – четверть населения Америки –
получили хоть какую-то медицинскую заботу.
Главная задача – цивилизовать Америку.
А лет через десять такой активности, когда население подлечится,
научится читать и писать, можно будет провести, – в присутствии
международных наблюдателей, разумеется, – и первые
настоящие демократические выборы. Выбирать тогда пойдут не полуживой
сброд, темнота и нищета, а люди понимающие свои интересы, и
в смысле охраны окружающей среды, и в смысле налоговой
политики. Их уже не обманешь возвратом налогов. Они сосчитают,
кому и сколько вернётся. Кто получит, а кто потеряет.
Америке угрожает международный терроризм? Ай-яй-яй! Вот ведь
незадача! Ну, ничего, не страшно, – объединённые силы Европейского
Союза, России, Китая, Индии – придут ей на помощь.
Придём, и поможем, и защитим. Или мы не друзья, не союзники?
Но пока, – пока – один в поле воин.
Иными словами, у меня есть серьёзные основания отдавать предпочтение
наличной форме оплаты.
Я покупаю в метро жетоны.
Три объективных обстоятельства 1) чудовищная организация
нью-йоркского метро 2) тотальная слежка с помощью электронных средств
за населением США 3) нервная и агрессивная городская полиция;
и одно субъективное обстоятельство: а) мои усталость и
раздражение, сложившись – 1) + 2) + 3) + а), – дали в сумме: мой
арест, суд и потерю из семейного бюджета пятиста долларов
на оплату услуг адвоката.
Дело было так:
Я возвращался в Нью-Йорк со своей халтуры. Чек на 200 долларов
трепыхался, как рыбка в садке, в боковом кармане моей огромной
дорожной сумки. Быстрым шагом, почти что бегом, я шёл по
длинной подземной платформе пригородных поездов, – в полутьме
редких потолочных светильников, лавируя между огромными, в
человеческий рост, круглыми мусорными ящиками, спешащим, как и
я, народом, горками багажа, банановыми шкурками, зловонными
лужицами застоявшихся помоев; обходя, перепрыгивая, избегая,
уворачиваясь.
Впереди показался вход в метро – несколько коротких осыпавшихся,
бетонных ступенек, спускающихся в узенький, – я едва прошёл с
сумкой на плече, – туннель. В конце туннеля стоит турникет.
Жетон давно приготовленный, зажат между большим и
указательным пальцами. Протягиваю руку, не глядя. Что-то не так. Щель
для жетона заклеена пластиковой полоской с красной надписью:
оплата только метрокартой. Всё.
Теперь надо в обратный путь, искать или другой турникет, или кассу,
чтобы, всё-таки купить метрокарт.
Всё?!! В обратный путь?!!! Купить метрокарт?!!
И я перепрыгнул через турникет.
Поправив на плече сумку, и, определившись по висящим на стенах
указателям, я пошёл, убыстряя шаги, по длинному, широкому
коридору к своему поезду. Я уже набрал хорошую скорость и почти
полностью сравнялся в быстроте движения с остальными, когда
тяжёлый гул множества бегущих ног наполнил коридор. – Как на
вокзале, – подумал я, – будто опаздывают.
Судя по звуку, бежавшие были довольно далеко от меня, и я, решив,
что лучше с ними не встречаться, – не толкаться чтобы и не
уступать дорогу, – невелико удовольствие стоять, прижавшись к
грязному бетону стены, дышать потом и ждать, пока пробегут, –
я ещё надбавил ходу, надеясь выскочить из туннеля к поездам
раньше, чем эта команда бегемотов меня догонит. Я шёл очень
быстрым шагом, почти бегом, и не оборачивался.
Кто не был арестован в Америке, тот не знает Америки.
При этом, Американский Арест, насколько мне известно, не входит в ни
одну из существующих туристических программ. Международные
делегации и официальные визитёры лишены уникальной
возможности присоединиться к миллионам, участвовавшим в этом чисто
национальном, возможном исключительно на местной почве,
приключении. Ни с чем не сравнимом, памятным, как рождение и
смерть. А поскольку никто не помнит своего рождения, и не знает
своей смерти, то просто – ни с чем не сравнимым.
Кажется, из официальных лиц только Павлу Бородину повезло. Но он
молчит, как и молчал бы любой, наткнувшись на поистине золотую
жилу впечатлений. Чтоб не набежали и не затоптали. (Если
только, конечно, он не сохраняет молчание исходя из каких-то
высоких государственных соображений неразглашения. Как,
допустим, Левша, всунувший палец в ствол английского мушкета, и
вынувший оттуда секрет государственной важности, имевший
роковое значение для обороноспособности Британии, а,
впоследствии, и для исхода всей Крымской войны. Государственный ум, –
это непроницаемый ум.)
Поэтому прелесть Американского Ареста, доступная любому простому
жителю Америки, остаётся экзотической и неведомой для
множества, если не для большинства, зарубежных поклонников этой
открытой, но тем не менее и загадочной, страны.
Обильная голивудская продукция, считается, даёт какое-то
представление: после получасовой погони и перестрелки, полицейский, с
пылающей от праведного гнева и служебного рвения физиономией,
в мундире с иголочки, наседает на замордованного, а от
этого выглядящего совсем уж зловеще, суппермеждународного
террориста и похитителя, одной рукой защелкивает на нём наручники,
другой тычет ему в спину пистолет, а третьей набирает
телефонный номер, что бы дозвониться адвокату арестованного.
Сверхчеловек охраняет права человека.
В жизни всё не так. Я знаю; я был арестован в Америке.
Топот за спиной приблизился, и неожиданно прямо передо мной выросла
маленькая, приземистая фигурка, в китайском, цвета хаки,
пуховике. Одежда скрадывала формы, но, более или менее, было
видно, что это женщина. От неожиданности, я едва не налетел на
неё, но, затормозив двумя ногами, справился и остановился
нависнув.
Женщина предупредительно вытянула вперёд одну руку, и, приложив
вторую к сердцу, замахала ладонью, показывая, что прежде, чем
она сможет заговорить, ей нужно перевести дыхание.
– Вам плохо? – спросил испуганно я.
Поискав на груди, женщина вынула плоский, кожаный бумажник, и,
распахнув его, высвернула серебряный, в форме щита, жетон.
– Извините, но я ничего не покупаю на улице; и, потом, у меня нет денег.
– Я – лейтенант Нью-йоркского департамента полиции Гонега, – сквозь
всхлипы отдышки, строго сказала женщина, – вы совершили
преступление на территории вверенной моему попечению. Вы
арестованы.
Сам не знаю зачем, – бежать я точно не собирался, – я огляделся по
сторонам. Пятеро мужичков, – все как на подбор низкорослые и
неприметные, одетые кое – как, в потертые пиджачки,
ветровки, обутые в кроссовки и полуспортивные тапочки на тонкой
подошве, – стояли, раскинувшись широким полукольцом, за моей
спиной. Из-за ремней брюк у каждого торчала, коричневая или
чёрная, рукоятка пистолета.
– Сдаюсь, – сказал я, и, подумав, поднял вверх руки.
Жетон выпал из моего разжавшегося кулака, и, зазвенев, покатился по полу.
Гонега посмотрела на меня.
– Эта штука не принимает жетонов, только метрокарты; я спешил; ну, и
прыгнул, – объяснил я.
– Предъявите удостоверение личности, и опустите руки, – смягчилась Гонега.
Пассажиры, как будто на их глазах шестеро вооружённых до зубов людей
не третировали безоружного, спокойно проходили мимо.
А откуда они знают, что меня арестовывает полиция. Где это написано?
Может, я невинная жертва ограбления? Или, того чище,
прогрессивный политический деятель, журналист, на которого
покушаются. Хоть бы один обернулся; зашумел бы там, что ли. Вдруг я
паду под пулями прямо на их глазах, как Кеннеди, а назавтра
они прочитают в газете, что в переходе с Атлантик авеню на
Пацифик был злодейски убит выдающейся писатель,
учёный-физик, борец за права человека мирового масштаба и прогрессивный
профсоюзный лидер. Прохожие не шумели. Им явно было
наплевать на судьбу борца, лидера и правозащитника. Они шли своей
дорогой, скользя взглядом по нашей маленькой группе, как если
бы проходили мимо пустого места. Просто Германия какая-то, в
годы торжества СС и гестапо, – с раздражением подумал я, –
ничего удивительного, что в этой стране почём зря убивают
школьников и президентов.
Исключительно чтобы не расстраивать сразу симпатичного лейтенанта
Гонегу, я пошарил в боковом кармане сумки.
Некоторые вещи почему-то очень здорово врезаются в память. Когда
лейтенант спросила документы, я тут же вспомнил, как, собираясь
на работу, я покрутил в руках пластиковую карточку
новенького водительского удостоверения, а потом ещё подумал, чего
доброго потеряется, бегай тогда, восстанавливай, и аккуратно
положил документ на стол под чашку с недопитым чаем. На чашке
ещё такой рисунок приятный, цветочек и морковки. Бордовое
на белом. Хорошая чашка.
– Дома оставил, – сказал я, порывшись, и начал разводить руки по
сторонам в растерянном жесте. По моему замыслу, жест должен был
показать не столько мою растерянность, сколько
безобидность, выглядывающую из-за этой растерянности, как кролик из-за
забора.
Задуманное, не удалось. Один из агентов полиции, схватил меня сзади
за обе кисти, а другой защелкнул наручники на запястьях,
больно перекрутив кожу.
– Пройдёмте, – избегая моего взгляда, – сказала Гонега.
Будто бы я мог отказаться.
Лейтенант шла впереди. Её команда окружила меня со всех сторон.
Малому, тому, что схватил меня за руки, поручили тащить мою
увесистую сумку. Он явно злился, – внезапное перераспределение
ролей, превратило героя с пистолетом в носильщика, – и время
от времени строил мне неприятные гримасы. Я от