Проза

Начало

Продолжение

Глава шестнадцатая

По маршруту, проложенному красным маркером инженера, они вернулись
почти до самой дороги на Халдеевку и свернули с грейдера
налево. Проселок пошел в гору, дуалисты очутились в светлом,
кондовом бору, и ехали по нему до моста, через небольшую речку
или ручей. Перед ним Борисыч притормозил в задумчивости:
мост был латаный-перелатаный, со сверкающей сквозь дыры водой.
В одном месте взамен заплаты был прибит щит «берегите лес от
пожара». Подумав, Борисыч все же решил рискнуть, и на этот
раз оказался удачливее, чем на болоте.

За мостом дорога скрывалась за деревьями и круто забирала в гору. Но
только они повернули, как наткнулись на свежевыкрашенный,
полосатый шлагбаум. Борисыч резко нажал на тормоз:

– Что за дела?

Рядом со шлагбаумом был вкопан грибок. Сутулый мужик в душегрейке, с
многодневной щетиной стоял в стороне и не спешил
приближаться к машине. Он поставил ногу в сапоге на пенек, положил на
бедро карабин, в руке держал рацию.

– Командир, открывай! – закричал Борисыч и добавил примирительно: –
В Куролесовку правильно едем?

– Ну, правильно, – сощурился подозрительно лесной страж.

– Открывай! Бутылки собираем: «чебурашку», «четушку», «водочную»
берем, «ноль тридцать три» с-под пива. Цены высокие.

Часовой задумался, потом сказал:

– Вы тут вряд ли че соберете… – Однако в голосе его послышалась
неуверенность. Вдруг зашипела рация и спросила гнусаво:

– Ну, что им надо?

– Бутылочники, бутылки собирают, – ответил человек с ружьем. Рация
опять зашипела, но ничего не сказала, вероятно, тоже
задумалась.

– Ну, что назад отправляем? – спросил часовой и терпеливо уставился
в пространство. В эфире повисла пауза, и внезапно он
взорвался хриплым рычанием:

– Сейчас узнаю!

Часовой опустил руку с рацией на колено и сделал скучающее лицо.
Было оно самое обыкновенное рыжее, злое, с какой-то белесой
перхотью в морщинках и на ресницах. Камуфляж под безрукавкой
лоснился черным глянцем, из-за ворота выглядывал
красно-зеленый грязный свитер.

– У вас тут что, секретный объект? – спросил Борисыч, однако
охранник даже бровью не повел, продолжал рассматривать переднее
колесо.

– Тридцать первый, – взорвалась снова рация.

– Слушаю, тридцатый. – Часовой поднял и снова опустил руку с
радиостанцией, глядя прозорливо вдаль.

– Пропусти – только машину проверь. Если бутылки, то пропускай…

– Вы меня пораньше смените, мне тоже надо сдать … – закричал часовой.

– Пусть к магазину едут. До связи...

Охранник объяснил, как проехать к магазину, потом спросил, долго ли
они тут пробудут, поднял шлагбаум, но Борисыч уставился
вперед и оставил его вопрос без ответа, – по-видимому, обиделся
на неразговорчивого часового.

– У тебя даром не возьму, – пробормотал он, как только отъехали от
поста.

Андрей смотрел по сторонам. Его мысли были заняты другим. Пока
грузовик, натужно ревя, карабкался вверх среди сосен, они
умчались к далекому детству, где его так же везли по лесной дороге
в гору, и сейчас ему показалось, что это то самое место. Он
жадно вглядывался во все новые сочетания сосен, пытаясь
найти соответствия в памяти, и думал: «Да нет, как бы я здесь
оказался? Зачем, с какой стати, нам было сюда приезжать?
(«Нам», – очевидно, ему и родителям.) Хотя… все уже не так
просто». Ему теперь всюду мерещились знаки и предзнаменования. В
его голове, по-видимому, зрел какой-то план. «У всех была
своя гора – у Иисуса, у Магомета…» – думал Андрей.

При въезде в деревню они уперлись в старый бревенчатый амбар, перед
которым песчаная дорога разделялась на две улицы. Одна
уходила в гору, другая шла низом, на нее они и свернули, следуя
указаниям охранника.

По-видимому, асфальт когда-то здесь все-таки был, потому что то тут,
то там попадались его островки, но они делали дорогу еще
ухабистее. Обочины были обильно унавожены и ископычены, в
канаве плавало несколько уток, за ней вся гусиная трава была
черной от грязи и навоза. Жилые дома чередовались с брошенными,
заколоченными, многие из которых растащили. Обычная деревня
– ничего особенного, если не считать шлагбаума и новой
церкви из темного кирпича.

Они догнали старика в кепке и пиджаке, опиравшегося на оструганную
палку, в другой руке он нес сумку. Борисыч остановился и
высунулся в окно.

– Батя, до магазина далеко?

– А вы, часом, не бутылки собираете? – ответил тот вопросом на вопрос.

– От… деревня! Все уже знают, – воскликнул Борисыч. – Бутылки.
Приходи к магазину…

– Может, уважишь старика… – приподнял дед сумочку. – А то у меня
ноги больные...

– Ты уже с бутылками? От, деревня! – сказал Борисыч и открыл дверь.
– Ну, давай, раз ты заслуженный ветеран, мы у тебя вне
очереди примем. – Он спрыгнул на землю и заглянул в открытую
сумочку. – Э, отец, сейчас таких и не выпускают. Ты где их
откопал?

Борисыч выбрал годные бутылки, сунул их под сиденье и отсчитал
старику мелочь.

– Хоть бы помыл сначала: у тебя в пузырях тараканы.

– У меня, сынок, глаза не видят, а так бы помыл, конечно. – Старик
спрятал деньги в карман, довольный и тем, что получил. Махнул
им вслед сумкой.

При появлении грузовика черно-серая толпа у магазина повернула
землистые лица.

– Ты смотри, как из пушки… От, сарафанное радио, – сказал Борисыч.
Как только они подъехали, тон его сразу переменился. Саня
вылез из кабины и, ни на кого не глядя, подошел к задней двери.
Там уже выстраивалась очередь.

– Ну, чего кучкуетесь! – прикрикнул он и открыл дверцу.

– За деньги принимаете аль под запись? – спросила старуха в паневе и
шугайке (многие здесь были одеты по довоенной моде: видимо,
достали из сундуков дедовские вещи).

Борисыч взялся за поручень и оглянулся на нее с видом изумленного
начальника.

– За нал, – коротко ответил он и залез в будку.

– Это как? – выкрикнул мужик в галифе.

– Живые бабки плачу, – сказал Борисыч и пропал в глубине будки. Там
он начал греметь бутылками, что-то передвигать и
перекладывать. Очередь терпеливо ждала. Затем он выставил картонку с
ценами и тяжело вздохнул.

– Ну, что там у вас? – сказал, глядя сверху Борисыч. – Сюда ставим,
я буду смотреть. Вот прейскурант. Все грамотные, надеюсь?

Андрей зашел в магазин. Как-то само собой с молчаливого согласия
Борисыча он устранился от приемки товара. В магазине ему опять
стало казаться, что он тут уже бывал когда-то. «Просто здесь
ничего не меняется, – старался объяснить он свое странное
состояние. – Ярких этикеток стало больше, а пахнет так же:
плесенью, затхлыми пряниками и прогорклым маслом. В скольких я
таких магазинах перебывал за жизнь?»

«В Зазнамово мужик семью зарезал, – рассказывала женщина у прилавка.
– Хороший, говорят, мужик, работящий: жене и детям подарки
купил, а ночью взял косу и всем животы вспорол. Потом пошел
в сарай и сам удавился». – «Хорошие-то они – хорошие, пока
глаза не зальют», – возразила продавщица. – «Да это уже
неделю, как было», – сказала другая покупательница. «Наш –
молодец: запретил водку продавать…» – «А проку…» – «И то ладно!» –
«А что проку: вы ее дома варите». – «Дома это дома». – «А в
Дурново женщины магазин с водкой спалили»… Андрей
поздоровался с продавщицей и тетками. Они уже набрали буханок по пять
хлеба, расписались в амбарной книге, но не расходились.
Умолкли и наблюдали за Андреем, что тот купит. Потом снова о
чем-то заспорили, когда он уже выходил из магазина. На крыльце
он столкнулся с тем самым стариком, что сдал по дороге
бутылки. Увидев в руках у Андрея сигареты, старик сказал:

– Ну, давай покурим…

Андрей открыл пачку и протянул старику. Непослушные, горбатые пальцы
вытянули одну сигарету, чуть не рассыпав остальные.

– Правду про вашего председателя говорят, будто он мужиков порет? –
спросил Андрей на правах знакомого. Старик лукаво улыбнулся
и сказал:

– У людей на то и язык, чтоб болтать.

– Значит, врут – не порет, стало быть?

– Один раз было – и то за дело. Телегу зерна скрали, пропили
бесшабашники. Вот он их поучил, чтоб другим неполадно было.

– Без суда, без следствия?

– Почему? – мы всем миром постановили. Он только спросил: пороть или
нет. Алексий розги освятил…

– Это кто такой?

– Кто-кто… поп наш.

Андрей едва сдержал улыбку:

– Ну, это другое дело, если освятил, – тогда конечно… А зачем
розги-то освящать?

– Чтоб наука крепче входила.

– А что в турму надо было сажать? – спросил бородатый крестьянин, в
старой гимнастерке, лаптях и онучах. Вокруг стали собираться
мужики, уже сдавшие бутылки. – А, детишки у обоих – кто их
содержать будет?

– Как же они теперь об отце, поротом, думать будут, а? детишки-то?

– Как – как… А не укради, сказано, – отвечал снова старик. – В
старое время за воровство руку рубили.

– И голову рубили – а помогало? Кому тогда рубили, если помогало?

– Ну, несравнимо меньше было.

– А поп ваш не говорил, что Иисус завещал прощать брату своему до
семижды семидесяти раз?

– Так то – брату, а то – воры? – возразил опять старик.

– А кто вам брат? председатель? Председателя почему прощаете – или
не ворует?

– Уже наворовался… – сказал бородатый мужик, но старик пихнул его:

– Тише ты!.. А дай, мил человек, еще цигарку. – Тут и другие мужики
потянулись к пачке, кроме толстомордого, в камуфляже и в
юфтевых сапогах. Он стоял позади всех, смотрел в сторону, но
когда Андрей отворачивался, щурил на него кабаньи глазки.

– Вот и постановили бы председателя выпороть, – сказал Андрей, – раз
он тоже вор.

– Ну, может, что и взял... Зато не голодуем, как в других совхозах:
хлеб, консерва под запись. Зерном помогат…

– То есть ворует, но хозяйственник хороший?

– Хозяйственный, хороший, – подтвердил дед.

– Он – молодец, – поддакнул еще один мужик в поршнях из бересты. –
Порядок навел.

– А я слышал, люди у вас пропадают?.. – не успокаивался Андрей.

– Это, которые в город бегут, – сказал высоким с хрипотцой голосом
мордоворот в камуфляже, – те пропадают. В деревне, вишь,
пахать надо с зари до зари, – ну, кто работать не хочет, те
бегут. – Курил он свои, с фильтром, зажав сигарету в розовом
кулаке, на вроде кукиша.

– Я смотрю, у вас церковь новая, – сказал Андрей, – а дороги хорошей
нет.

– Ведут к нам дорогу из Кутерьминки – должён был проезжать, – сказал
старик. – А церкву губернатор отгрохал.

– Нет, мы со стороны Халдеевки заехали. И что, в церковь ходите?

– Ходим.

– И бог вам помогает?

– Помогает! – сказал опять злоязычный бородач. – Не знаем только,
куда от такой помочи деваться.

– Да тихо ты! – цыкнул на него дед, покосившись на мордоворота.

– А хороший это бог?

– Для кого и хороший– у кого деньги есть.

– А для вас?

– Для нас, можно сказать, никакой.

– Зачем же тогда в церковь ходите?

– Так говорят «ходи», вот и ходим, – вставил мужик в поршнях.

– Кто говорит?

– Батюшка, председатель…

– Вы что, председателя батюшкой величаете?

– Поп – батюшка!

– То есть, для кого он хороший, те говорят?

– Не знаем мы, – сказал старик, который покраснел и подмигивал во
всю Андрею. Но тот словно не замечал этой сигнализации.

– Если он для жулья хороший, а для простого человека плохой – так,
может, там вовсе и не бог? – Андрей указал пальцем вверх.

– Ну, и кто там? – спросил злой мужик.

– А ты сам, как думаешь?

– Черт что ли?.. – Дед совсем отвернулся и махнул рукой. Однако
ответить Андрей не успел: в этот момент из проулка на большой
скорости вылетел уазик и резко затормозил, обдав очередь
пылью. Потом стал разворачиваться и сдал задом прямо к будке,
давя народ, – очередь рассыпалась. Из уазика выскочили два
казака в камуфляже и кроссовках, откинули задний борт и стали
вытаскивать мешки с бутылками.

– Сейчас эти примешь – потом за нами поедешь, – сказал долговязый, с
лошадиным оскалом и сонными глазами казачина. Перед тем,
как грузить, он заправил за спину под ремень нагайку.

– Куда поедешь? – остановился в дверях будки с бутылками в руках
Борисыч.

– Не боись! Там тебе еще больше бутылей надают – не упрешь, –
пообещал казачина.

– У меня вон люди стоят… – попробовал возразить Саня.

– Люди обождут, – крикнул казак с лошадиным лицом, запихивая полный
мешок в будку, и обернулся к очереди: – Обождете, люди?

– Конечно, ну а чего – подождем, – затоптались на месте крестьяне.
Борисыч растерянно посмотрел в сторону крыльца.

– Эй, олень! – вдруг раздался зычный, пригибающий к земле окрик.
Казак обернулся, ища глазами того, кто кричал.

– Тебе, тебе говорю! Ну-ка, в очередь встал! – Взгляд обратного
кентавра (голова лошади, остальное человеческое) остановился на
майоре.

Мужики вокруг Андрея раздались, и он остался на крыльце один.
Заложив руки за спину и расставив ноги, как бывало на плацу, с
выражением холодной властности в лице Андрей имел грозный вид.
Он снова возвысил командный голос:

– Тебе сказано: сначала – люди, потом – вы. Не понятно, что ли?
Убирай мешок! Не принимай у них, – добавил он для Борисыча.

– Это кто? – оторопело спросил долговязый казак, у него вдруг
слетела врожденная дремота.

– Начальник – ой, строго-ой! – отвечал бодро Борисыч. – Если сказал
нельзя, значит, нельзя – давай, братка, в порядке очереди.

– А и ладно, мы обождем, – оттеснил кентавра седой усач –
выглядывающая из бакенбард моська. – Нам и сказали обождать, когда вы
людей отпустите. Ведь так, Николай?

Борисыч возобновил сбор стеклотары у населения, Николай продолжал
сонно буравить глазами Андрея. Седой оттащил мешок и прислонил
к колесу, позвал долговязого в уазик. Туда же залез и
толстомордый, в сапогах.

– Что за конармия? – спросил Андрей у старика, который снова подошел
к нему стрельнуть сигарету. Они присели на верхней
ступеньке. – Откуда такие?

– Да из своих же. Вон тот здоровый, на снулую рыбу похожий, – Колька
Шибалкин. Был раньше хоткеистом.

– Спортсмен что ли?

– Кой на хрен спортсмен! Скотник: с клюшкой ходил, какашки коровьи в
кенализацию пропихивал, потому что слив отродясь не
работал. А второй, с усами, как пропеллер, на Буденного похожий,
тот был директором в школе, пока его за воровство не нагнали.
Он из школы все новое, что получал, к себе в хату тянул, а
старье в школу перетащил.

– Ну, и что они теперь делают?– спросил Андрей.

– А ниче, катаются вон, охраняют тут все.

– Есть что охранять?

– У нас нету – у других есть, – подтянулся к крыльцу злоязычник.

– У других это у кого? у председателя что ли?

– Да кто ж их знает, они ж разве скажут, – отвернулся старик.

– Нет, ты скажи: председатель вам нравится?

– Он – молодец…

– Лучше уж такой, чем невесть какой, – сказал злой мужик. Дальше
сколько Андрей не пытал мужиков, на все расспросы получал
уклончивые ответы.

– Так все, что про него говорят, – вранье? – допытывался Андрей.

– Нет дыма без огня, – неопределенно проговорил бородач. – По
крайности, не голодуем, как в других колхозах…

– Это я уже слышал. В общем, хорошо живете?

– Кто работает, тот и живет... – Тут Борисыч окликнул Андрея,
последним он принял бутылки у рыжего охранника того самого,
который не пропускал их на въезде в деревню, – сейчас он складывал
пустые мешки в багажник зеленого «москвича».

– Ну, поедем посмотрим на «молодца» вашего, – сказал Андрей, поднимаясь.

– А не угостишь еще цигаркой на дорожку? – спросил старик.

– В твоем возрасте, отец, курить столько вредно, – сказал Андрей,
протягивая ему полупустую пачку.

– В моем возрасте помереть только полезно, – залучился всеми
морщинами старик, разинув в беззвучном смехе беззубый рот, и хрипло
закашлялся.

Только Андрей с Борисычем забрались в кабину, как уазик с места
пошел юзом, развернулся и рванул вверх по проулку. Они выехали
на соседнюю улицу, проехали по ней и свернули в другой
проулок. Село было большим, но они проехали его все, а уазик не
собирался останавливаться. Он миновал последний дом и скрылся
в бору. Широкая песчаная дорога вилась среди сосен вверх по
отлогому холму, и Андрей с Борисычем только на мгновение
успевали заметить ведущую машину, как она тут же скрывалась за
следующим поворотом, оставив за собой шлейф пыли.

Повернув еще раз, они увидели уазик, стоящим перед железными
воротами. Над забором вздымалась темная мансарда, сложенная из того
же кирпича, что деревенская церковь. Казаки посигналили,
кто-то выглянул в прорезанную в воротах щель, и сначала одна
створка, а потом другая, поползла вперед. Из-за нее показался
страж в камуфляже, толкавший воротину.

– Сколько их тут еще? – проговорил озабоченно Саня.

Из окна уазика высунулась рука и махнула Борисычу. Они въехали на
широкий двор, где слева были хозяйственные постройки все из
того же темно-красного кирпича, справа – два гаражных бокса, а
прямо – двухэтажный дом, с высокой крышей и слуховыми
окнами в ней.

Перед домом двое голых по пояс мужчин кололи свинью. Третий,
колченогий, толстенький, в одних синих, с оранжевыми вставками
плавках, бегал вокруг, присаживался и подавал им советы. Один из
бойцов, сам огромная туша, схватил свинью за уши и повис,
как на вожжах. Его тощий товарищ, с голубым от наколок,
дряблым торсом, примеривался, чтобы нанести удар длинным узким
ножом. В его движениях не было уверенности, он, было заметно,
побаивался обезумевшее животное. Свинья визжала и
вырывалась, на ее розовом теле было уже несколько черных,
продолговатых ран, и только из одной вытекала кровь. Тут маленький
толстяк отобрал нож, оттолкнул тощего, подскочил к свинье сбоку,
ловко примерился и ткнул под левую ногу. Свинья дико
завизжала, встала на дыбы, но тут же села и стала заваливаться на
бок. Из раны толчками брызнула длинная струя, с каждым
толчком струя становилась короче. Здоровенный толстяк упал рядом и
обессиленно перекатился на спину. Свинья крутила хвостиком
и дергала ногами, как собака во сне. Нижняя челюсть мелко
дрожала, по вывалившемуся языку пошла густая, алая кровь.

– Учитесь, пока батька живой! – крикнул карапуз, отерев нож о
грязную тряпку. Вернулся к свинье, которая еще дышала, и вырезал у
нее за ухом, словно это был арбуз, и он его пробовал,
треугольник розоватого сала, округло взял его квадратными
пальцами, насадил на острие ножа и понес на террасу. Там на белом
пластмассовом столе стояла бутылка водки, стакан, большая
миска (или небольшой тазик) с квашеной капустой, хлеб и соль.

– Кровь спустить без меня сможете? – бросил он на ходу, не сводя
глаз с лакомого куска и страхуя его округленной ладонью. Ляжки
и бледный живот его покрывали дорожками, как брызгала кровь,
крапинки. У него были повадки ребенка, но ухватистые,
бережные. Он вскарабкался в пластиковое кресло и уселся на
подушке, ноги калачиком, пересел еще несколько раз, умостился
поудобнее. Все это время нож с дрожащим салом он держал перед
собой. Наклонился, налил в стакан водки, посолил сало и выпил,
не сводя с него выпуклых глаз. Потом разинул квадратный
рот, запихал туда сало, хлеб (щетинистую кожу выгрыз, обсосал и
бросил в палисадник), разжевал и, держа нижней губой
жеваный ком из хлеба и сала, обратился к Андрею и Борисычу, причем
крошки долетали до них.

– Люблю, как только свинью заколют, вырезать за ухом сальца парного
треугольничек. П