Проза

Начало

Окончание

Глава девятнадцатая

– Дело прошлое, работал я еще в охотобществе, – начал рассказ Ильич,
и все снова улыбнулись, слушая его голос. Он сидел боком к
столу, как актер на сцене, и потирал бугристые, рабочие
когда-то руки. – И был у меня зав орготделом, один пенсионер,
звали его, как сейчас помню, Евлампий Савельевич. Человек
серьезный, но звезд с неба не хватал. А у него на отделе сидели
два шалопая, охотоведы, у которых на уме только водка да
юбки, да подколоть кого-нибудь ради хохмы. Про таких говорят:
ради красного словца не пожалеют и отца. Больше же всего
доставалось от них Савельичу, хоть он над ними вроде и
начальником был. А все потому что юмора не понимал, принимал все за
чистую монету, вот и попадался на ихнюю удочку. И надо было
ему дочку замуж выдавать, ну а свадьбу сыграть уже тогда в
копеечку влетало. И ходил он вздыхал: «Эх, не сезон на
копытных – а дело осенью, – приспичило же им сейчас жениться, а то
бы стрельнул сохатого или козуль парочку, вот бы и накормил
всю ораву». Вздыхал он нарочно, чтобы меня разъябедничать и
чтобы я ему лицензию выписал. Ну, а я молчу: не положено,
значит, всем не положено. И вот услышали его вздохи два
шалопута, и решили подсмеяться над стариком…

Галушка поглаживал живот все быстрее, опустив огромный зоб на грудь,
рот и нос его совершенно потонули в ягодицах щек. Синькин
доставал из банки и давил пальцами красную икру, брызгая на
скатерть, нижняя челюсть его отвисла, глаза подернулись
поволокой. Все слушали рассказчика, стараясь подавить
растягивавшую губы улыбку. Одного только москвича, кажется, совсем не
интересовала история про муфлонов: он то и дело откидывался
на стуле и оглядывался назад, потом наливал себе коньяку и
выпивал залпом.

– Услыхали они эти его вздохи, и говорят ему: Савельич, что ты
ерундой страдаешь – иди к Балобонкину (а это я – кто не знает), –
рассказчик взглянул в сторону тоскующего московского гостя,
– к нам в область зашли как раз пять голов среднеазиатских
муфлонов, так ты… – но тут его прервал хохот первого зама:

– Муфлонов… Гы! Муф-ф-флоны!.. – повторял он, показывая на Ильича,
слезы брызнули у него из глаз. – Надо же придумать –
муфлоны!.. А?!

Все присутствующие, кроме москвича и губернатора, покатывались со
смеху. Наконец Ватрушка вытер слезы и разрешил Ильичу
продолжать.

– Сходи, говорят, к Балобонкину, он их все равно к отстрелу готовит,
потому что они зиму нашу не перенесут. А потом еще, черти,
по секрету ему шепнули: он их для себя приберег, поэтому
никому про них не рассказывает, а ты спроси ненавязчиво: как,
мол, насчет муфлонов? Пускай тебе парочку отпишет… А сами,
пока он шел, мне позвонили и говорят: так и так, Владимир
Ильич, выпишите для понта лицензию Савельичу – на кого он сам
скажет, – а то он всех тут уже забодал своими стонами. И вот
заходит он ко мне в кабинет, подходит к столу и так загадочно
подмигивает. И спрашивает: как там, Ильич, насчет
муфлонов?..

– Муфлонов! – снова взорвался Ватрушка. – А? – как насчет
муфлонов!.. Хорошо, да?..

Ильич подождал, когда новый взрыв веселья утихнет и продолжал
рассказывать уже без приглашения.

– «Ты что, говорю, Савельич, какие муфлоны? Они в нашем регионе не
водятся». А сам думаю: ну, черти, надо же придумать –
муфлоны! Савельич, однако, не унимается: «Ну, ты же знаешь: у
дочки, свадьба, хоть одного уступи»… – «Да, на, говорю, отвяжись!
– Тут как раз работы по горло, а он со своими муфлонами –
выписываю ему лицензию. – Но только – муфлона, никого больше
не трогай». – «А сколько можно?» – спрашивает. «Да хоть
всех». – «Ты сам позвони егерю, чтоб вопросов не было». –
«Держатся они в лесопарковой зоне, сразу за городом, – говорю,
чтобы его далеко не гонять. – Людей, смотри, не постреляй». –
«Ну, ученого учить, только портить». Звоню егерю того
участка: «Так и так, говорю, там к тебе охотовед приедет муфлонов
отстреливать, так ты проследи, чтобы лосей не попортил». Тот
ничего понять не может: «Нет, у меня никаких муфлонов!» –
«Ну, он знает, – отвечаю, – всё, некогда мне». Как только
Савельич ушел, вызываю к себе лоботрясов – ну, они мне все
излагают. Вот черти!.. Ладно, думаю, пускай проветрится, за одно
угодья проинспектирует…

– Погоди маленько, – остановил жестом Ватрушка Ильича и поманил, не
оборачиваясь, официанта из-за спины: – Вот что, братец,
принеси-ка мне потрошков индюшачьих погорячее, да чтоб повонючее
было, подуховитее. Продолжай, Владимир Ильич. – Через
несколько минут перед замом поставили глубокую парящую миску с
чем-то зеленовато-серым, наваленным «с горкой».

– Проходит два дня, я думать забыл про муфлонов, и вдруг раздается
телефонный звонок… («Тихо, тихо!» – поднял и погрозил пальцем
Ватрушка.) – и егерь мне докладает: «Так и так, завалили,
говорит, муфлона, но пока одного нашли, – видно, отбился от
стада». – «Какого стада, вашу мать, вы что, смеяться
вздумали!» – «Нет, вы же сами сказали, что направляется охотовед для
отстрела муфлонов». – Теперь я уже ничего понять не могу –
спрашиваю: «Может, это и не муфлон вовсе?» – «Да нет…
говорит, муфлон самый настоящий – я таких сроду не видел». –
«Может, он козу убил или лося, может, это – мутант какой-нибудь?»
– «Какой мутант – самый настоящий муфлон. Я по справочнику
проверял. Сейчас отправляемся на поиски остальных…» – «Я вам
дам поиски! Ну-ка, везите его сейчас же сюда!» И вызываю к
себе юмористов этих. «Вы что, – ору уже на них, – повысил и
без того высокий голос мэр, – под монастырь меня подвести
хочете! Животное в «Красной книге», а я на него лицензию
выписал! Сейчас Савельич привезет отстрелянного муфлона – что
хотите, то с ним и делайте!» Те переглядываются, ничего не
понимают, божатся, что ни про каких муфлонов слыхом не
слыхивали… – Ильич пожал плечами, чтобы изобразить недоумение веселых
охотоведов, отпил кока-колы из бутылки и прополоскал ей
горло. Кто-то попытался засмеяться, но Ватрушка поднял руку и
потом покрутил ею: ну, что дальше. Он больше не перебивал
рассказчика, во все глаза глядел на того, набивая рот
«потрошками». Синькин с безразличным видом достал козюльку из носа,
рассмотрел ее и съел. Москвич куда-то пропал, место слева от
губернатора пустовало, но увлеченные рассказом слушатели не
заметили его исчезновения.

– Сидим, ждем, – осевшим женским голосом возобновил повествование
мэр. – Молодцы мои примолкли, потухли – очко-то не железное.
Гляжу в окно: подъезжает уазик Евлампия…

– Где москвич? – перебил вдруг Маршеровал, который отошел за чаем и
теперь вернулся, дуя в парящий стакан в подстаканнике.

Все внимательно оглянулись на пустой стул, а Синькин испуганно вскрикнул:

– Я не брал!

– Ну, что за человек! На минуту нельзя оставить без присмотра – как
дите малое! – с досадой поворотился всем корпусом Ватрушка
направо, но так и не смог увидеть место, где только что сидел
столичный гость.

Маршеровал полез за рацией в карман и облился горячим чаем.

– Холод! Мать твою! – заорал он без всякой рации, отпрыгивая и
стряхивая с себя кипяток. – Ты где яйца греешь!

Тут же из темноты возник Холод и выкрикнул звонко:

– Я!

– Головка от х..! Я вам что сказал? Глаз с него не спускать! Если не
найдешь через полчаса эту… – он запнулся и процедил сквозь
зубы более сдержанно, – московскую гостью, поедешь вместе со
Стрыляу на Кавказ.

– Есть!

– На жопе шерсть! Живо! – И Холод кинулся выполнять приказание. – В
номере проверь.

– В номере его нет, – крикнул уже на бегу сыщик. – У нас там прослушка.

– Тьфу, дурак!..

– А где герои? – подал голос кто-то из охотников. – Может, они
знают, куда он подевался.

– Эй, позовите героев, – крикнул Маршеровал. – Может, они его того…
видели.

– А может, они никакие и не герои?.. – проговорил кто-то.

– Да вот же они сидят, – указал, вскочив со своего места, человек в
золотых очках с тонкой оправой. И все сразу поворотились на
своих стульях в сторону Андрея и Борисыча.

– Нет, мы ничего не видели, – сказал, привстав, Саня.

– Я видел-с, – выступил из-за чьих-то спин молодой с острыми бачками
и модной стрижкой официантик. Перед главным столом
образовался уже кружок из советчиков. Милицейский генерал вызывал
кого-то по рации, и к нему уже со всех ног, придерживая
фуражки, бежали два подполковника.

– Оне-с туда-с , как бы за нуждой-с, подались – указал в сторону
озера, а потом – себе на брюки официантик: – Здесь держались-с
и как бы подскоками шли-с.

– А ты что это говоришь, как какой-нибудь половой из фильма про
купцов? – спросил его Маршеровал.

– Нас так для «Русской ресторации» обучали-с, – ответил с
полупоклоном официант.

– Организовывайте поиск, поднимайте вертолет – или мне за вас вашу
работу делать! – кричал генерал на подполковников. И они тут
же бросились бегом в разные стороны. Послышались крики
команд, взвыли милицейские сирены и окрест пошло голубое
мелькание. Вскоре из-за чернеющего леса поднялся в небо вертолет с
прожектором и полетел вдоль берега, освещая камыш. Прошли
какие-то люди с фонариками. Вдали тоже мигали цепью фонари,
кто-то прочесывал поле.

– Вот какой непоседливый! – сказал с досадой Ватрушка, накладывая
себе еще «потрошков». – Пока трезвый, человек, как человек, а
выпьет – только успевай ловить его... Ну, так чем дело-то
кончилось? – обратился он к Ильичу, когда Маршеровал и генерал
разогнали подчиненных, и за столами снова воцарилось
спокойствие.

– А на чем я остановился? – спохватился Ильич, застигнутый за тем,
что вливал в себя третью или четвертую рюмку с начала
переполоха.

– На том, что привезли его, – подсказал зам.

– Ага… так вот значится… Привезли они его туда, а он им говорит: «Вы
что, мужики, это же совсем другое место»…

– Кто говорит? муфлон?.. – изумленно откусил полсердца и замер Ватрушка.

– А я что, про муфлонов рассказывал? – не очень правдоподобно
удивился Владимир Ильич.

– Га!.. – загоготал и тут же подавился зам, откашлялся и проговорил
сдавленным голосом сквозь слезы: – Ты, Ильич, меня в могилу
сведешь!..

Вдруг впервые хохотнул губернатор, и все присутствующие сначала
загоготали, но тут же поглядели на Ватрушку сострадательно и
затем почтительно откашлялись в кулачок.

– Запамятовал за этими пертурбациями, – и рассказчик постучал себя
по лбу. – Ну, так вот, открывают они борт – ну, мы спустились
уже вниз, Савельич, счастливый, бегает вокруг, суетится –
открывают они борт, а там – башка вот такенная, рога по
полтора метра, да еще винтом завихряются. Как они его туда
упихали, я сам до сих пор в толк не возьму: голову ему загнули, и
все равно один рог чуть не в лобовое стекло упирается. Я
таких только в «Мире животных» видал. Словом, муфлон! «Ну, –
говорю, – Савельич, – упавшим голосом, – рассказывай». – А тот
довольнющий, весь светится: муфлона прямо в глаз уложил,
сволочь. «Вот что правда, то правда, – говорит, – козлиная
порода – или баранья? – обязательно надо на какую-нибудь
верхотурку взобраться. Он же, дурак рогатый, на старый сарай
залез, решил, наверно, что это горка и козочку высматривает, а я
его прямо в глаз и спустил». – «Ну, молодец, говорю, сидеть
вместе будем»…

Вдруг рассказчика заглушил вой милицейской сирены. Из подъехавшего
«уазика» выскочил один из подполковников и подбежал к
милицейскому генералу.

– Ты что тут устраиваешь! Ты что, в городе, что ли! – напустился на
него испуганный бульдог.

– Товарищ генерал! Нашли – сейчас лодка пошла, вон там, где вертолет
завис. – Все приподнялись и уставились на вертолет над
озером, который словно застыл на подставке из яркого, дымного
луча. – Только он, по всей видимости, не живой: лицом вниз
плавает, за камыши зацепился.

– Как не живой?! Опять! – воскликнул, вскакивая со своего места,
Маршеровал. – Холод!.. – Примчался Холод.

– По данным последнего радиоперехвата: труп женский, – отрапортовал
тот. Из-за стола поднялся и подошел к силовикам Ватрушка,
вытирая рот салфеткой. И тут же подъехал другой «уазик». Все
выжидательно оборотились ко второму подполковнику. Тот
подбежал и выпалил испуганному генералу:

– С лодки докладывают: труп с женскими половыми признаками.

– Слава богу, – проговорил зам.

– А может, он того… с женскими признаками и был? Может, он сексуал
какой?..– предположил генерал. – С этих москвичей станется…

Ватрушка посмотрел на Маршеровала.

– У меня таких сведений нет, – сказал тот. – Труп-то свежий – нет?

– Давнишний, в сильной стадии разложения, – вытянувшись, выпалил
подполковник. – Возможно, озерлов прошел. Группа уже выехала.

– Так с этого и надо было начинать! Ищите москвича! – заорали хором
на подчиненных генерал, полковник и Ватрушка.

Андрей поймал себя на том, что ему жалко недослушанной истории про
муфлонов: «Вот сколько во мне еще суетности: тут трагедия, а
мне дурацкой истории жалко».

– Кто такой озерлов? – спросил он у бывшего мэра.

– Озерлов… – сказал тот и задумался на секунду. – Это продукт
коллективного творчества ментов. Любят они прозвища давать
уголовным делам, преступникам и своим подразделениям. В этой любви
находит, как мне кажется, выход их задавленная тяга к
творчеству. «Озерлов» произведено от «озерный рыболов». Завелся в
наших местах очередной маньяк, но они, как всегда, скрывают
от населения. Уже восемь трупов: мужчины, женщины, дети – а
с этим будет девять. Душит леской, потом насилует, вырезает
внутренности, их не находят, – очевидно, съедает, – тело
прячет в камыше. Озер и болот у нас хватает. Очень, кстати, не
глупо: труп все равно всплывет, а тут он лежит себе в
камышах, никуда не уплывает, затягивается потихоньку тиной. Никто
там не ходит, – в общем, зверь хитрый. Первый нашли
совершенно случайно рыбаки, потом – второй, стали на вертолете
облетать озера: еще шесть. Вот – девятый. Милиция считает, что он
маскируется под рыболова. По крайней мере, носит с собой
озэка (след нашли) и обладает немалой физической силой. Чтобы
затащить через топь взрослый труп метров на двадцать от
берега, надо быть не слабого десятка.

– Зачем он их убивает? – спросил Борисыч, который не все расслышал.

– Он их ест. Не полностью, правда: вырезает внутренности, половые
органы – уши почему-то любит.

– Что такое людоедство? Почему люди едят людей? – спросил Андрей.

– Ну, не только люди, все хищники – каннибалы, в том числе люди.
Никто не брезгует мясом собрата. Другое дело, что человечество
в массе своей отказалось от прямого каннибализма, так как
получило в избытке мясо домашних животных. Можно сказать, они
спасли, пожертвовав своими скотскими жизнями, тысячи… нет
миллионы человеческих, которые почему-то считаются более
ценными. А в доисторическое время наши предки все были людоедами,
и даже гурманами этого дела. Разбивали основание черепа
своих жертв, чтобы полакомиться человеческим мозгом, именно
находки черепов и позволили сделать такой вывод. То есть люди
ели людей издавна, просто об этом как бы… не принято
говорить: а то вдруг опять проснется эта слабость. Она и просыпается
в виде атавизма, как в случае озерлова. А иногда (и не так
уж редко) – массового поветрия, если человек лишается мяса
братьев своих меньших. Например, во время голода, а порой и
как результат лютой ненависти, когда поедают тела поверженных
врагов, как это было во время восстания под
предводительством Луковы… Так что вегетарианцы рискуют, посеяв ветер,
пожать бурю: как бы человечество, отказавшись от мяса животных и
потеряв все поголовье скота, не взялось опять за старое. А
то вот, я вижу, вы одни овощи едите…

– Теперь буду есть мясо – чтобы не стать людоедом, – попробовал
пошутить Андрей.

– Откуда столько сейчас сволочи развелось!? – воскликнул сокрушенно
Борисыч.

– Вы про маньяков?

– Нет, вообще, про жизнь.

– У меня есть целая сволочная теория на этот счет – если хотите, –
обрадовался охотовед вопросу – слушатели изобразили на своих
лицах внимание. – Во время революций и войн выживает главным
образом сволочь. У честного человека есть убеждения и
принципы, ему стыдно прятаться за чужие спины, он идет за них в
огонь и погибает. Сволочь же, кроме убеждений желудка и
принципа удовольствия, ничего не имеет, поэтому скрывается в
норах, покупает бронь и так далее, в итоге сволочи выживает
очень много. Потом она быстро размножается за себя и за того
парня, через два-три поколения происходит всплеск популяции.
Так как в результате всех потрясений к власти опять же
приходит сволочь, то мы и имеем, то, что имеем… – он замедлил
рассказ, заметив, как Ватрушка пожимает руки Маршеровалу и
генералу.

– А что такое история? Вот вы как историк могли бы объяснить, –
спросил Андрей, воспользовавшись паузой. – В чем ее смысл?

– История – это как раз попытка придать смысл самому бессмысленному
явлению на земле.

– Может быть, смысл в прогрессе? Отказались же мы от мяса себе
подобных, – возразил Андрей, желая подстегнуть беседу.

– Да, – согласился Ермаков. – Однако это, пожалуй, единственное, от
чего мы сумели отказаться. И то людоедство постоянно
возвращается в том или ином виде – и, вполне возможно, за ним
будущее человечества. С другой стороны, как еще победить
глобальное перенаселение?..

– Вы просто… какой-то мрачный пессимист, – сказал Андрей.

– Слава богу, светлых пессимистов не бывает. Пессимизм – философия
умных людей, поэтому она так мало распространена, – добавил
экс-мэр с невеселой усмешкой.

В этот момент Ватрушка повернулся к охотникам и громко объявил:

– Ну, всё, пора на бочок: надо зорьку не проспать. Устроил нам
Варфоломеев сегодня Варфоломеевскую ночь! Завтра, Ильич,
доскажешь. Пусть органы ищут, а нам надобно соснуть – в смысле
поспать.

Охотники скромно улыбнулись, оценив шутку вице-губернатора.

– Ну, надо идти размещать сволочь на ночлег… – сказал, опершись о
стол, Ермаков. Он встал, чтобы попрощаться, протянул Андрею
руку:

– Приятно было познакомиться. Простите за антинаучную лекцию –
сейчас бы с удовольствием вернулся на кафедру, если бы там
платили хотя бы половину того, что охотоведам.

– Нет, почему – интересно было послушать.

Многие стали подниматься из-за стола и потянулись в сторону корпуса.
Ушли губернатор, Ватрушка и еще несколько человек из их
окружения. Маршеровал и милицейский генерал, бродившие порознь,
отдали еще какие-то распоряжения по рации и тоже с занятым
видом подались к спальным номерам. Над тем местом, где
вытащили на берег труп, брезжил веер от фар. Вертолет еще
покружил над озером, пролетел, освещая верхушки берез, над лесом и
скрылся вдали, мигая красными огоньками.

Официанты начали убирать со столов, однако оставшиеся охотники не
спешили расходиться, застолье обещало затянуться как раз до
зари.

Когда бывший мэр ушел, Борисыч сказал:

– Надо было спросить, где нам лечь, а то про нас, кажется, забыли.

– Запомни, друг Саня, – сказал Андрей, поднимаясь со своего места, –
всех героев всегда забывают после награждения: тебя
наградили – визиткой, так что пошли спать в грузовик.

– Надеюсь, визитка – это не почетная грамота, и заключает в себе еще
что-нибудь, кроме почета.

– Сейчас она заключает лишь эту надежду.

«Полста третий» менты за