Проза

Роман

Начало

Вернувшись к Фатиме, я обнаружил ее дрожащей и словно пребывающей
в беспамятстве. Разумеется, она все видела, хотя и находилась
значительно дальше меня от места событий. Я взял ее за руку и
потащил прочь. Дорогу я не выбирал, поскольку сам был далеко не
в ясном уме. В такие моменты лучше не доверять рассудку, а довериться
собственным ногам и собственному телу, которое само знает, что
надо делать. Через некоторое время мы оказались возле нашей речки.
Я подошел к воде и смыл чужую кровь со своего лица. Потом я пытался
привести в себя Фатиму. Но мои судорожные действия не дали никакого
результата, она, по-видимому, находилась в состоянии шока.

И тогда я совершил то, чего сам не ожидал и никогда бы не совершил
при других обстоятельствах. Я овладел ею. Это была ночь, когда
мне дано было узнать вкус смерти и вкус женщины. Мой поступок
может выглядеть безнравственным, однако, в свое оправдание я позволю
себе немного порассуждать. Совсем недавно один мой коллега, который
значительно моложе меня (не забывайте, что я уже давно хожу по
равнине, которая зовется старостью, и уже совсем недалеко то мгновение,
когда земля оборвется под моими ногами), поделился со мной одним
наблюдением. Он поведал мне, как провел вечер с женщиной. «Когда
мы разделись – рассказывает он, – женщина попросила подождать
и ушла принять душ. Я остался один на один со своей эрекцией.
В комнате находился еще и телевизор. Там шел какой-то фильм, а
потом начались новости. Главный сюжет был о том, как в лагерь
палестинских беженцев попала бомба. Камера подробно скользила
по изувеченным телам взрослых и детей. Страшная картина, мрачные
плоды вездесущей человеческой ненависти. Однако, как ни странно,
моя эрекция не пошла на убыль. Почему? – задал я себе вопрос.
Как могут сойтись две столь несовместимые стихии? Затем скрипнула
дверь ванной комнаты, женщина пришла ко мне, и мы занялись любовью.
Но этот вопрос не покидал меня, присутствуя где-то на втором плане
моего сознания. А потом я нашел ответ. Дело в том, что, видя,
как на этой земле кого-то убивают, ты, сам того не ведая, желаешь
породить ему замену. В тебе живет закон сохранения человеческого
рода».

Наверно, в ту ночь мое подсознание руководствовалось тем же, хотя,
разумеется, я не мог бы этого тогда объяснить. Кроме того (продолжу
свои рассуждения, хотя кому-то они покажутся циничными), я хочу
вспомнить о своих диких, необузданных предках, которые шли войной
против своих таких же диких соседей. Они налетали неожиданно,
словно степной ветер. Горизонт в несколько секунд чернел, тучи
всадников неслись оттуда во весь опор, заполняя топотом все пространство,
и сердце того, кто это наблюдал, екало от страха. Всадники влетали
в селение и делали свое страшное дело. Быть может, в отместку,
а, быть может, и нет, ведь по бесхитростным убеждениям того сурового
времени разбогатеть можно было только ограбив соседей. Итак, они
грабили, волоча за собой всякий хлам, какой подвернется под руку.
И делали еще кое-что. Они убивали мужчин. И насиловали женщин.
Здесь действовал все тот же закон воспроизведения человеческого
рода, и мои дикие предки бессознательно считали своей обязанностью
зачать новую жизнь, взамен загубленной.

Вот почему в ту ночь я был близок с Фатимой (хотя многие посчитают
мои оправдания неубедительными). Если же говорить о Фатиме, то
женщина всегда ближе к истине, когда же она действует бессознательно,
она ближе к ней во сто крат.

Мы любили друг друга на берегу нашей речки, в темноте, которая
несла в себе сотни неподвластных нам смыслов, но они – эти смыслы
– не имели для нас никакого значения. Поскольку мы с моей любимой
были одним целым, и это целое было той истиной, перед которой
меркнет все остальное. Я зарывался в ее грудь, что похожа на два
холма, на которых стоит наша деревня, и не было для меня существа
ближе ни на том свете, ни на этом.

Мы пришли в себя уже на рассвете.

Рассказывая о себе, о своих мотивах и переживаниях, я совершенно
забываю о Фатиме. Какие бездны неслись внутри нее в ту ночь? Как
вы поняли, поначалу она была в состоянии шока, а затем доверилась
инстинкту продолжения рода, который свел две наши души в одну.
Но после всего, что случилось, уже придя в себя, отдавала ли она
себе отчет в содеянном? Ведь, как я уже говорил, женщины в нашей
деревне не смели даже поднять глаза на мужчину, а не то, что броситься
ему в объятия. Однако, Фатима была из тех, кто видит дальше других.
В первую же минуту, когда Минлебай Атнагулов появился в нашей
деревне, она узрела занесенную над нами саблю, и поняла, что поляна,
которая зовется жизнью, может оборваться под нашими шагами в любую
минуту. И потому ее поступки были отчаянны. Кроме того, есть еще
одна причина, и эта причина, самая главная. Она любила меня.

Все это было очень давно, но живет во мне столь отчетливо, что
я в любую минуту могу повернуть время вспять и опять ощутить себя
полностью в той ушедшей реальности. Но теперь у меня есть одно
важное преимущество. Я могу бесконечно много раз повторять фрагменты
происшедшего, обдумывать каждый свой шаг, давать ему толкование,
искать возможные альтернативы своим поступкам, где итоги нашего
существования совершенно иные. Порой я очень вдохновляюсь, переставив
роковые даты, убрав нежелательные персонажи и направив события
совершенно в другое русло. Но потом все перечеркиваю, поняв тщетность
своих усилий.

И как бы я не хотел отменить Минлебая Атнагулова, он появляется
вновь – бесстрашный, с холодной бездной в глазах.

После случая с пленными вся деревня ходила погруженная в молчание,
словно испытав некое мгновенное потрясение. Разумеется, с ним
никто не разговаривал, но Минлебай этим не очень то и тяготился.
Пленных похоронили рядом с нашим кладбищем. Ямы для могил копали
наши мужики, таков был приказ красного командира. Но в любом случае,
тела убитых были бы преданы земле, этот закон в деревне не нарушается
никогда.

Иоахим Вернер уехал, как только представилась такая возможность,
а случилось это на следующий же день после той страшной ночи.
Позднее ему удалось перебраться в Германию.

«Музыкой можно нарисовать бога», – сказал Вернер, однажды, беседуя
с муллой. Безусловно, эта фраза применима к той самой ночи, когда
немец играл Бетховена, будучи первый раз в нашей деревне. Что
же можно сказать о ночи другой – той самой, когда казнили пленных?
Вернер вынужден был нарисовать – вы догадываетесь кого.

Как я уже упоминал, впоследствии мне при пришлось встретиться
с нашим немцем уже на далеких, чуждых сердцу территориях. В последние
десять лет, бывая в Мюнхене, я частенько захаживал к нему. Мы
пили чай, говорили, а иногда просто молчали, предавшись воспоминаниям.
С этим человеком можно было говорить ни о чем, или вовсе не говорить,
поскольку он был из тех, кто умеет не перебивать молчащего.

Он умер пару десятков лет назад, и случилось это в сентябре. Всевышний
отыграл на нем то, что задумал. И крышка гроба захлопнулась над
Вернером так же, как в гулкой осенней тишине захлопывается крышка
рояля.

Но вернусь в нашу деревню. Итак, после казни пленных деревня была
погружена в молчание, и это молчание было столь тягостным, что
даже птицы покинули ее. Да, все было именно так. Сначала из деревни
исчезли птицы, потом лошади, а потом мужчины.

Почему исчезли лошади, спросите вы? Мы были уверены, что красноармейцы,
уходя, заберут их. Это было обычным делом. В соседних деревнях
лошадей уже не осталось. Шла война, власть менялась едва ли не
каждый день, приходили и уходили белые, красные, кроме того, всюду
сновали вооруженные банды, которые забирали все, что подвернется
под руку.

Но деревня Луна, как вы помните, была особой. В наших жилах текла
кровь непокорных всадников. Мы уводили лошадей в Черный лес и
там прятали. Мы знали – если у тебя отнимут коня, ты теряешь не
только средство транспорта. Ты теряешь не только друга. Ты перестаешь
быть свободным. Поскольку своей свободой человек обязан своему
быстрому коню. Свобода – она возможна лишь вместе с топотом копыт,
свистом хлыста, и дикой музыкой ветра.

Минлебай Атнагулов все это прекрасно знал. В один из следующих
дней в Черном лесу был застрелен крестьянин Гайнан Яушев. Он пошел
проведать своего коня, но был выслежен солдатами. У меня не выходит
из головы тот случай (каких в то время было великое множество).
Крестьянина убивают из-за коня, которого он не хочет отдавать.
Я уверен, что тот, кто совершает это убийство, грубо вторгается
в сакральную связь, которая существует между человеком земли и
конем, и потому убийце не может быть никакого оправдания. Когда
это происходило, мертвые закричали на поляне мёртвых. Все ангелы
– христианские, мусульманские, иудейские – заплакали разом. Трава
перестала расти. Будда и Кришна остановили дыхание. Земля застыла
на своей орбите. На всех семи кругах ада грешники повернули сюда
головы. Потому что именно здесь происходит самое великое святотатство.

Крестьянин падает, окропив своей кровью осеннюю листву. Его коня
берут под уздцы и уводят. Им будет править неизвестно кто и воевать
за идеи, в основе которых обычная человеческая ненависть.

А теперь я хочу пару слов сказать о Халиле. Поскольку в моих воспоминаниях
он частенько появляется вместе с Минлебаем Атнагуловым, таковы
игры моей памяти. Когда начались эти события, я имею в виду то
время и тот воздух, что пахнет порохом и кровью, Халил и так довольно
замкнутый, стал еще более странным. Следующим утром после того
случая с пленными, мы увидели его сидящим, как когда-то в детстве,
в поле, с ногами, зарытыми в осеннюю землю. Один глаз его был
направлен на восток, а другой в землю. При этом он что-то пел,
но это не было песней, а было чем-то тягучим, идущим то ли из
его души, то ли из самой земли.

Он стал несколько раз на дню ходить на поляну мёртвых, чтобы говорить
с матерью. Пару раз при входе в Черный лес его арестовывали, считая,
что он идет проведать коня, но потом отпускали.

Молчание в деревне становилось столь тяжелым, что земле трудно
было его удерживать. Однако, кое где, время от времени, слышался
звук наждачного камня, бегущего по стали. Во дворах точили сабли.
Эти сабли достались нам от дедов и прежде висели на стенах или
валялись, забытые, в сараях.

Затем до всех в деревне был доведен приказ, что каждый, кто имеет
собственность в виде лошади, должен сдать эту собственность на
нужды Красной армии. Те, кто будет уклоняться, по закону военного
времени подвергается расстрелу. Разумеется, никто в деревне не
бросился немедленно выполнять этот приказ. Но рассвет следующего
дня был омрачен следующим событием. Еще двое крестьян были убиты
на опушке Черного леса. Они, как и Гайнан Яушев, шли проведать
своих коней, и попали в засаду, устроенную красноармейцами.

А в следующую ночь из деревни исчезли мужчины. Они ушли в Черный
лес к своим коням, которых не хотели отдавать.

Те, кто не желает собраться в стадо, собирается в стаю. Наша стая
представляла собой два десятка мужчин, чей возраст был разбросан
от семнадцати до шестидесяти лет. Хочу назвать тех двоих, кому
было семнадцать и шестьдесят. Это были отец и сын Иманкуловы –
оба с крепкими жилистыми руками, одинакового роста. Они были очень
похожи внешне, но перепутать их было нельзя, поскольку лицо отца
было иссечено морщинами. Вы не перепутали бы их еще и потому,
что сын безоговорочно слушался отца и выполнял любое его поручение,
что вообще свойственно нашей деревне. Из всех мужчин, способных
воевать, к нам не примкнул только Халил, но никто по этому поводу
не высказал бы ему упрека, поскольку принадлежал он к породе людей,
которые всегда пребывают вне какой-либо стаи. Мы уже знали, что
нам грозит, если нас поймают, поэтому готовы были к любому повороту
событий. В наших рядах было несколько бывших солдат, – тех, что
уцелели на первой мировой войне, и пару лет назад, покрытые шрамами,
вернулись в деревню. Остальные пороху еще не нюхали. Однако, среди
нас было несколько очень хороших охотников. Добавьте еще к этому
умение держать саблю, которое в нашей деревне передается по наследству,
а так же еще и то, что в наших жилах текла кровь свободных всадников.

Остаток ночи мы провели возле костра, огонь плясал в наших глазах.
Мы знали, что совершаем нечто бесповоротное, и это знание заставляло
биться сердце быстрее. На рассвете мы вышли к опушке Черного леса
и напали на засаду красноармейцев. Их было трое, и никто не ушел
живым. Они не ожидали, что на них нападут со стороны леса. Вот
тогда-то я первый раз убил человека. Что мне пришлось испытать?
Не буду об этом рассказывать, скажу только, что чувствовал я себя
так, будто из меня извлекли некий важный орган, и образовавшаяся
пустота зияет внутри меня, разрастаясь до размеров Вселенной.

Ты совершенно прав, говорил, я себе. Эти люди сидели в засаде,
чтобы убить тебя. Если бы ты не убил, то сам сейчас был бы мертв.
Так я убеждал себя, но пустота внутри зияла так, словно в ней
поселились сквозняки.

После этого Черный лес стал нашим домом. Это не тайга, где можно
вовсе сгинуть без следа, но здесь, хотя бы на время, мы могли
ощутить себя в безопасности.

Наше противостояние с отрядом Минлебая Атнагулова продолжалось
несколько дней, и эти дни были наполнены кровью, ненавистью и
смертью. Нас пытались выследить, но мы оказывали отчаянное сопротивление.
Мы доверялись своим коням. Нам помогал Черный лес, и голоса с
поляны мёртвых предупреждали нас об опасности. Наши ряды редели,
но обратного пути не было.

Разумеется, нам приходилось время от времени наведываться в деревню,
чтобы пополнить запасы еды. Для этого кто-нибудь из нас отправлялся
туда, стараясь остаться незамеченным, благо войти в деревню можно
было с любой стороны, а численность наших противников была не
настолько велика, чтобы отследить всю эту территорию. Тем более,
те, кто отправлялся за провиантом, обращались в дома, стоявшие
ближе к краю, и, как правило, в дома своих родных, чтобы еще раз
с ними увидеться.

В один из дней за провиантом ушли отец и сын Иманкуловы. Неудивительно,
что оправились они в родной дом, а куда они еще могли прийти,
спросите вы. Они не успели обняться с женщиной, которая для одного
из них была женой, а для другого матерью, как были схвачены. Не
берусь судить, как Минлебай Атнагулов выследил их, быть может,
кто-то из его людей заметил лазутчиков еще на подходе в деревню.
А потом случилось вот что. Многочисленную родню загнали в избу.
Во дворе остались отец и сын, окруженные красноармейцами. Минлебай
Атнагулов посмотрел на плененных врагов, прошелся взад-вперед
и сказал следующее:

– Я даю шанс одному из вас остаться в живых. Для этого предлагаю
вам сойтись в поединке. Один из вас умрет. Второй же спокойно
уйдет отсюда, и никто его не тронет.

Отец и сын стояли молча. Вокруг нависла гулкая тишина.

– Верните им сабли, – скомандовал Минлебай Атнагулов.

Отец и сын взяли в руки сабли. Красноармейцы выстроились с ружьями
наизготовку, образовав правильную окружность. Поединок обещал
быть из ряда вон выходящим.

– Ну что же? – В голосе красного командира прозвучало нетерпение.
– Мы ждем. Начинайте.

В избе кто-то закричал, это была женщина, которая одному из них
была женой, а другому матерью. Отец и сын, сжимая рукояти сабель,
посмотрели друг на друга. А затем, не сговариваясь, бросились
на своих врагов, пытаясь достать ближайшего. Сын успел нанести
смертельный удар одному из красноармейцев, и лишь потом упал,
сраженный пулей. Отец – метил в Минлебая Атнагулова, но тот выстрелил,
едва увидев взметнувшуюся вверх саблю. И потому Иманкулов-отец
ушел на тот свет, не забрав туда своего врага.

– Жаль, – сказал Минлебай Атнагулов, засовывая в кобуру свой браунинг.
– Ведь я давал одному из вас шанс.

Той же ночью мы Черном лесу собрались вокруг костра. Мы произнесли
слова клятвы, и эти слова повторялись столько раз, сколько было
людей, говоривших их. Огонь множился в наших зрачках, и потому
слова имели особую силу. Суть клятвы состояла в том, что Минлебай
Атнагулов должен быть наказан. Любой из нас обязан преследовать
его, пока не убьет. Пока наш враг жив, мы не имеем права на спокойное
существование.

Мы говорили все это по кругу, смыкаясь в одно целое. И вдруг один
из нас увидел в темноте, поодаль от костра, некое шевеление. Там
среди стволов кто-то нас слушал. И тогда, приглядевшись, мы распознали
знакомый силуэт.

– Это волк-лунатик, – сказал кто-то. – Он уже не первую ночь здесь
ходит.

После этого слова клятвы зазвучали вновь. Мы говорили их, глядя
в огонь. А слова, которые входят в душу с огнем, остаются в ней
навечно. Я сразу хочу сказать, что один из тех, в кого вошли эти
слова, выполнит клятву.

А когда ночь уже была на исходе, трое из нас отправились в деревню,
взяв с собой огонь, ведь это пламя было сродни клятве, которую
мы произнесли. Мужчины несли факел, передавая друг другу. Огонь,
предназначенный Минлебаю Атнагулову, некоторое время удалялся
от нас, становясь все меньше, а вскоре и вовсе исчез в гулкой
ночи. А затем огонь показался вновь, но был он в тысячу раз сильнее
– то в деревне пылал дом Сакаевых.

Все это происходило почти на рассвете, когда сон особенно крепок.
Двое часовых, охранявшие штаб, были убиты, не успев проснуться.
В доме находилось около десятка красноармейцев вместе с их командиром.
При пожаре погибли все. Кроме Минлебая Атнагулова. Поскольку он
был не из тех, кто гибнет в огне.

Когда случается пожар, тушить его сбегается вся деревня. Однако,
на этот раз никто из деревенских не покинул свой двор. Люди подошли
сюда только утром, чтобы посмотреть на то, что осталось после
пожара. Семья Сакаевых пришла тоже. Мальчики, младшие братья Фатимы,
ходили среди тлеющих головешек, среди своих воспоминаний и обугленных
костей чужих людей, и взоры их были не по-детски печальны. Мать
Фатимы, не в силах перенести увиденное, стояла, отвернувшись к
пепелищу спиной, и плакала в голос, завывая, как осенний горький
ветер. Младшие дочери, прижавшись к ней, вторили ее плачу, словно
ветра-подростки. Лишь Фатима смотрела на все отстраненно, словно
видя во всем этом лишь фон к чему-то, что другим недоступно. Поодаль
стоял Минлебай Атнагулов и что-то говорил своим солдатам. Бездна
в его глазах стала еще неуютнее. «Даже огонь его не берет», –
говорили старухи, сплевывая на осеннюю землю.

Я встретился с Фатимой в ту же ночь. А затем и в последующие.
Я был близок с ней в течение всего того страшного, пропахшего
кровью и порохом отрезка времени, который никогда не исчезнет
из моей памяти. Отношения между мужчиной и женщиной никогда не
бывают полностью взаимными. Обычно, кто-то из двоих отдает больше,
чем другой. Но мы отдавали себя без остатка. И готовы были отдать
друг за друга жизнь и даже больше. Мы предавались нашей любви
с отчаяньем загнанных зверей, подозревая, что каждая встреча может
стать последней. Разумеется, мы понимали, что идем по лезвию ножа.
И поэтому наша связь имела особый привкус. В ней было что-то столь
реальное, что дух захватывало, и, казалось, сердце вот-вот остановится.
Сколько раз потом в своей жизни я испытаю моменты, способные потрясти
любое воображение. Сколько раз я буду на волосок от гибели, и
душа моя будет падать в пропасть, а потом, возродившись, взлетать
под самые небеса. Но уже никогда мне не доведется испытать мгновений,
подобных тем, что я пережил в те самые ночи, обнимая любимую женщину.

Я поднимался на один из наших холмов неслышно, стараясь держаться
лунной тени, да и сам был словно тень. Прятаться на территории
деревни было куда как удобно, тем более ночью, ведь как вы уже
знаете, земля под ногами здесь всегда меняет свой уровень. И потому
я не один раз вспоминал добрым словом Лотфуллу Хасани, который
основал деревню именно здесь. Два наших холма напоминали горы,
в которых можно спрятаться. Черный лес стал бескрайней тайгой,
где нас уже не достать. А река? Река, призванная быть морем, где
твой след растает без следа, как же быть с ней? – спрашивал я
себя и тут же отвечал, – вот тут Лотфулла Хасани слегка прогадал.
Мне тогда и в голову не могло прийти, что наша речка спасет меня.

В ту самую ночь, когда я шел на свою с Фатимой последнюю встречу,
мне пришлось некоторое время идти вдоль реки. По пути мне попалась
привязанная к берегу лодка, та самая, сотворенная руками Вафа-бабая.
Она покачивалась на волнах, поднимаемых легким ветром. Мне вновь
вспомнился наш мудрый деревенский старец, и далее я шел, словно
движимый своими детскими воспоминаниями. И тут произошло нечто
неожиданное, но то, что уже когда-то со мной случилось на этом
же месте. В тени высоких вязов, что-то сверкнуло в лунном свете.
Это был гребень. Мать воды сидела на стволе поваленного дерева
и расчесывала волосы, глядя в столь знакомое мне зеркало. Я подошел
к ней поближе, раздвигая прибрежные ветви руками. Под ногой моей
хрустнула ветка. Мать воды обернулась на звук и посмотрела на
меня тем самым взором, в котором отсутствует метка времени. Я
встретился с ней глазами и