Комментарий | 0

Звездный час романа

 

Заметки по поводу романа алтайского писателя "Адмиральский час" о Колчаке

 
"Адмиральский час" – это звездный час старейшего русского писателя Алтая Марка Иосифовича Юдалевича. Романа такого калибра – по крайней мере, исторического – мы давно не имели, если имели вообще на Алтае. Более того, если судить по средствам массовой информации, этот роман вообще явление в отечественной литературе о Гражданской войне (роман, кстати, перепечатан многими издательствами по всей стране). И все же при чтении не покидает ощущение какой-то неувязки, то ли художественной, то ли тематической. Поэтому интересно было разобраться в ощущениях и попытаться понять, что же беспокоит читательское нутро и не дает вольности отдаться ничем неомраченному потоку чтения. Такие разборки со своими ощущениями тем более интересны, что незаметно вылезаешь за границы данного конкретного романа и, в поисках этого "что-то не так", вынужден озираться по разным сторонам литературного и исторического направлений и оценивать ситуацию в целом.
 
 
 
I. Тема гражданской войны в красных тонах
 
Произведения о гражданской войне в советской литературно-критической мысли всегда проходили под рубрикой "историко-революционной тематики". Каноны жанра были строго фиксированы в русле концепции "противостояния двух миров": прогнившего, в яростной агонии отстаивающего право продлить свою прописку на русской земле мира помещиков и капиталистов, и нового, нарождающегося мира светлого будущего.
 
Те, кому давно уже впору прописаться в клубе "кому за 50", а то и выписаться из него, без труда вспомнят атрибуты жанра: стоит только чуточку просигналить до боли знакомыми им понятиями: "героическое подполье", "несгибаемые борцы за народное счастье", "белогвардейщина", "нравственные тупики [белого движения, разумеется]" и т. д.
 
Поближе к перестройке в рядах белого движения стали обнаруживаться трагические фигуры "искренне заблуждающихся, но любящих Россию" интеллигентов и офицеров. А на волне перестройки те, кто воевал не на победившей стороне уже вознеслись в ранг героев в противовес озверевшим комиссарам, к тому же частенько формировавшимся из лиц нерусской национальности (вроде одного из главных героев "Адмиральского часа" Залмана Клубкова). А сейчас и вообще тема иссякла в декоративных ухищрениях без какой-либо идеологической или художественной подоплеки.
 
Определяя место "Адмиральского часа", изданного впервые в 1995 году, в этой хронологической линии, мы видим, что он прочной, как морской просмоленный канат, пуповиной связан с традициями революционной тематики с солидной дозой метаний "мятущегося", но субъективно честного офицера, каковую скрипку в романе ведет не только заглавный герой, но и даже подполковник колчаковской контрразведки, и целый ряд эпизодических, колоритно выписанных персонажей.
 
Стилистика жанра воспроизведена в романе так четко, что "Адмиральский час" мог бы служить учебным пособием при прохождении соответствующего раздела в курсе советской литературы (интересно, какие крохи от него еще остались в современных учебных планах?).
 
Коснемся некоторых элементов этой стилистики, как в назидание будущим поколениям, так и в качестве подведения итогов закончившегося литературного этапа (а действительно ли он закончился? -- по, крайней мере, придумать что-то новое в этом направлении уже невозможно, можно лишь повторять пройденное и комбинировать).
 
Сначала о тех, кому предстояло в недалеком будущем стать умом, честью и совестью нашей эпохи. Вот их портрет, нарисованный автором "Адмиральского часа":
 
а) несгибаемость
 
"от людей вашего склада нельзя вырвать признание пытками," -- признается комиссару начальник колчаковской контрразведки. "Фанатики" -- иначе большевиков их противники и не именуют
 
б) вера в торжество своего дела
 
"Неужели люди когда-нибудь забудут чистых, этих совершенных борцов и подвижников, -- [размышляет в свой предсмертный час комиссар]. -- Никогда! Потому что рано или поздно придет наша... победа. И удивленный мир захочет понять ее начала. Захочет понять, как удалось разбить противника, который по любой привычной оценке был сильнее нас. Что поколебало чашу весов истории... вопреки здравому смыслу в нашу сторону? И тогда засияют чистые души этих людей".
 
в) они беззаветно преданы идее революции, их воодушевляет вера в народ
 
"Пусть диктатор кичится своей армией, пусть [в его распоряжении] уральская промышленность, сибирский хлеб, людские резервы... иностранная помощь, все равно хозяин здесь не он, Колчак, а люди, затаившиеся в маленьких, с виду мирных, домиках. Масленников [один из лидеров большевистского подполья] почти физически ощущал непреклонную волю, необоримую силу этих людей".
 
А теперь все чаще полагают, что русский народ отупел в своей апатии и терпении и уже ни на что не способен.
 
г) в их суровые лица как мазут на рабочих руках навечно въелись бескорыстие и суровый аскетизм.
 
Запомнилась сцена, когда члены комитета докатились на завтрак до по одной картофелине в день на человека, и казначеем было предложено взять хоть немного из партийной кассы на "поддержание сил".
 
"-- Сегодня мы 'должны' поддерживать силы, а завтра нам захочется поддержать настроение," -- резко обрывает предложение секретарь подпольного горкома".
 
д) И тем не менее в их среде буквально культивируется чувство товарищества. Друг с другом они разговаривают
 
"нарочито грубо, но в голосах плещутся доброжелательство, даже нежность".
 
е) И, наконец, подпольная борьба почти как с синонимом срослась с революционной романтикой. Кстати издерганные почти официальной ложью, многие из наших современников уже настолько во всем изуверились, что подлинно героическое и возвышенное им представляется невероятным. Но здесь мы не обсуждаем или осуждаем моральные качеств комиссаров, а всего лишь обращаем внимание на то, что стереотипизировалось в нашем искусстве, когда о них заходит речь.
 
Также обронзовели в определенного рода памятниковых чертах облики красных сибирских партизан. Мужики прижимистые, немногословные, чистые медведи, хитроватые, непростые, а главное самостоятельные.
 
Вот какой видится Сибирь колчаковскому агенту:
 
"Грохочет поезд. За окном лес сменяет темная бесконечная степь. Где-то перепоясала ее неизвестная Константину речка, где-то пересек увал, и опять уходит она в бескрайность. Притихла, затаилась закутанная в сермягу да овчину кряжистая чалдонская Сибирь. Сибирь, не прощающая обид, готовая за свое кровное да заветное с рогатиной идти на Колчака, как не раз хаживала на матерного медведя. И в лихой беде адмирала приберегшая на заимках, в лесных сторожках, а то и во дворах своих неказистых избушек, да порой и рубленых в лапу крестовых домов, не рогатины, а прикладистые, кучно бьющие винтовки и самодельные кованые пики, бритвенно отточенные шашки и жаждущие крови штыки.
 
Притихла, затаилась... Но тишина эта обманчива.
 
Каждую секунду могут возникнуть из синей дали, из предутреннего морозца, из речного либо озерного тумана бородатые пикари в пешем солдатском строю и на низкорослых выносливых своих лошадках. Каждую минуту может буйно и ало окраситься жухлая, вылезшая из-под талого снега прошлогодняя стерня..."
 
Где только теперь она, эта Сибирь?
 
Читая все это словно шелестишь давно читанными страницами или смотришь на военных сборах один и тот же старый, за неимением в коробке киномеханика запасных лент, один и тот же фильм. Но если раньше он выворачивал скулы от скуки или срывал с губ не самые возвышенные слова русского языка, теперь в уголках глаз появляется влага ностальгического происхождения, а грудь неровно дышит по временам, когда жили в тесноте, дефиците, но, теперь кажется, не в обиде.
 
Когда упрекаешь автора, что его персонажи хотя и ладно сшиты и хорошо скроены, но образцы-то уже давно отработаны массовым производством, как правило, отвечают: "Но ведь такими и были большевики". Не могу согласиться с этим доводом.
 
Во-первых, литература -- это искусство особенного. Кто-то из классиков говорил, не описывай ветку, пока не увидишь, чем она отличается от остальных тысяч таких же ветвей. Если к уже сказанному поколениями советских писателей о тех, кто шел под красным знаменем, добавить нечего, то не стоит зря тревожить прах уснувших борцов за народное счастье. Все равно читатель не оценит повторений и не простит. А главное, не почувствует горящий в авторской груди пламень, да еще и посмеется нехорошо, что только навредит делу, предназначенному вроде бы для прославления.
 
А во-вторых... Ну не такие они уж совсем были, большевики. Двадцати лет не прошло после революции, как хлестанули по стране сталинские репрессии и позорно сдали несгибаемые свои идеалы, кто впав в грех лизоблюдства, а кто своей стойкостью и несгибаемой верой в высшую правоту совершающегося еще более раздувая веру в вождя народов. А еще через 20-30 лет... Лучше не вникать! Не то чтобы настроение позволили себе поддерживать из народных денег, а сделать со своим народом, что и Колчаку-то, победи он в той неистовой схватке было бы западло.
 
Словом, сегодняшний исторический опыт должен бы заставить нас попристальнее приглядеться в суровые лики героев революционного подполья и разглядеть, где же копошились там червоточинки, которые докопошились до повального гниения.
 
Тот мемуарный и документальный взрыв, которым имеющий глаза и ум да насладился в перестроечные годы значительно подпортил традиционную советскую схему красного движения, но оставив неосознанными кучу фактов, как-то не сумел организовать их в новые концепции. И потому наше сегодняшнее знание о гражданской войне вообще не укладывается ни в какую схему.
 
Вот например, размашисто и привычно стеганул автор "Адмиральского часа" по анархисту
 
"-- А этот вот, прошу не пугаться, анархист наш...
 
На [анархисте] красовался огромный рваный полушубок, вместо шапки фиолетовая поповская скуфья, на руках лопнувшие по тонким швам дамские лайковые перчатки. Весь он густо увешан был самым разнообразным оружием: за поясом два револьвера, самодельная бомба, тесак".
 
В другом месте автор вообще посчитал анархистов неотличимыми от бандитов. Этот карикатурный образ скопирован с тех партизанских отрядов, которые грабили все что плохо лежит под всеми возможными флагами: анархистским и большевистским в том числе. Между тем идеологические анархисты были ничем не хуже большевиков, и, наверное, кн. Кропоткин в интеллектуальном плане ни одной извилиной не уступал Ленину, а Новоселов, наш алтайский анархист, в самых трудных перипетиях гражданской войны как драгоценную добычу таскал с собой два чемодана с книгами, в то время как Анатолий -- это большевистский лидер на Алтае, имя которого до сих пор носит одна из больших барнаульских улиц -- едва ли пошел в своем самообразовательном пыле дальше популярных коммунистических брошюрок.
 
Анархисты, как и левые эсеры, меньшевики-интернационалисты, народные социалисты и др. и др., были союзниками большевиков в Октябрьском перевороте, а когда последние стали сбрасывать союзников с корабля власти за борт, вот тут-то и возник миф об анархисте, так точно спортретированный Юдалевичем в приведенной цитате. Но зачем сегодня повторять подпорченные молью времени мифы?
 
Особый интерес вызывает фигура Мамонтова, крестьянского вождя. Люди этого плана -- Разин, Пугачев, Чапаев, Махно, -- который до сих пор немилосердно обходит наша история, а некоторых под молчаливую ухмылку официальной пропаганды вообще превратили в персонажи анекдотов, были фигурами недюжинного масштаба. Построить в подобие рядов и вести за собой неорганизованную, склонную к грабежу, пьянству, разбою и разным другим излишествам нехорошим крестьянскую массу... здесь без харизмы не обойтись.
 
Возможно, фигуры крестьянских вождей, того же Мамонтова, не менее интересный и поучительный объект для наблюдений, чем Колчак. Конечно, роман не о Мамонтове, и то, что под папахой крестьянского лидера тщательно пряталась едва проступающая лысина, а вовсе никакая не харизма, не упрек писателю. Это еще одно напоминание читателю гражданской войны об опасности устоявшихся схем.
 
Вроде, к примеру, "схемы Чапаева". Это когда красный комиссар воспитывает, направляет на правильный путь народного самородка. Учит его, кто такой был Александр Македонский, и в каком виде перед бойцами должен вести себя красный командир. Несколько лет назад наш земляк В. Марченко, долго занимавшийся героем народных анекдотов, написал о нем книгу, которую, надеюсь, мы еще увидим напечатанной. Чапаев, оказывается, вовсе не был похож на бабочкинского героя: скорее уж он мог преподать Фурманову уроки, кто такой Александр Македонский, когда он жил и как он воевал, а не наоборот.
 
Конечно, у Юдалевича схема не работает так грубо, но опять же залетный красный комиссар просвещает Мамонтова, а не наоборот. А не большевикам было просвещать крестьянских вождей. Это была не та флейта, из которой они могли выдувать какие им хотелось мелодии о "мире голодных и рабов". Максимум, что они могли, это испортить этот инструмент, и они его в конце концов сломали.
 
В белых разговорах часто мелькает о власти большевиков слово "хамодержавие". Может, стоило потоптаться вслед за этой путеводной ниточкой и тогда по-другому раскрутилось бы красное движение. Но это был бы другой роман и другой писатель, которого, скорее всего, от нынешнего поколения мы не дождемся, но не в противовес писателям старой школы, а в дополнение. По крайней мере, красное движение еще может намазать не на один писательский кусок хлеба гонорарное масло при неожиданных и неординарных поворотах литературной мысли.
 
При этом политический абрис автора – не решающий критерий в походе к художественным вершинам. К сожалению, советский писатель, вынужденный двигаться в строго определенном идеологическом направлении, вымещал свой талант в буйстве эпизодических красок, неожиданных поворотах сюжета, языковом хулиганстве. Скрасить идеологическую скуку выбранной линии Юдалевичу помогает его ипостась театрального писателя.
 
Вот как дана сценка в партизанском отряде. Между партизанскими командирами разгорелся спор по докладу прибывшего комиссара, говорить о тяжелом положении на фронтах рядовым бойцам или нет. Один из участников спора, анархист, высказал свое мнение, после чего
 
"завернулся в свой рваный полушубок, как римлянин в тогу, и замолчал и [сел]. Видно высоко ценил свое слово".
Другой, бывший поручик, расхаживал
"по комнате, то в один, то в другой конец".
Зашла речь о национальности комиссара.
"-- Я -- еврей.
-- Это из хранцузов что ли?
-- Да нет, это которые Христа распяли...
[Анархист] даже привстал  с табурета, а [поручик]  наоборот сел".
 
Думается, они так и подумали, что комиссар чуть ли не лично участвовал в этом распятии. Идеологическая подкладка сцены почти вытерлась из сознания читателя, и зачем только автору тут же пришла мысль ее подшить.
 
А комиссар рассказывал о тяжелом положении молодой советской республики
 
"с видом человека, пьющего горькое лекарство, и каждая [его фраза] ложилась тяжелым грузом на партизан...
-- Вы еще при всем народе собирались такой обзор делать...
-- Я и сейчас  собираюсь...
-- Для чего подрывать боевой дух отряда: воюйте, мол, мужики за [Советы], только беляки у них чуть не всю страну отобрали, да и на том-то клочке народ против [Советов] идет... [Так что] не стоит [нашим партизанам] мозги засорять...
 
[Воцарилось молчание, все ждали решающих слов Мамонтова, партизанского лидера]
 
-- Засорять, действительно, не стоит, -- затянувшись самокруткой заявил командир [здесь так и чувствуется пауза и молчаливое торжество противника 'засорения мозгов']. -- Только они мозги-то не правдой, а как раз, враньем засоряются".
 
А далее следует резонерские фразы о необходимости говорить народу только правду, как бы горька она не была. Не театрализуй автор действия и была бы голая агитка, тем более голая, что мало кто сейчас поверит, что коммунисты склонны доверять народу такой драгоценный материал, как правду.
 
Увы, тематическая узость стесняет разгул воображения.
 

 

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS