Проза

 

 

 

Глава 10

 

Часовых дел мастером дед Эммы проработал почти тридцать лет. Даже в девяностые годы, когда контора едва не рухнула по причине политических и экономических потрясений, он продолжал ремонтировать часы. Сменился владелец и отныне мастерская перестала принадлежать государству, в котором стремительно менялись «правила игры». Она несколько раз переходила из рук в руки, то выплывая за счет сдачи площадей в аренду, то вновь скатываясь на дно разрухи и запустения. Так было вплоть до начала двухтысячных, когда её перекупил один из бывших арендаторов, сформировав на её базе частное предприятие. Кроме ремонта старых часов мастерская приросла цехом, производящим дорогие штучные изделия, заказы на которые поступали от нуворишей тогдашнего общества.

Дед Эммы мог мастерить так, что вскоре слава о нем, как об уникальном специалисте, распространилась по всей распавшейся на части стране и за её пределы. Однако делу этому он нигде не обучался. Свои знания и навыки приобрел, пробыв несколько месяцев в подмастерьях у старого часовщика и стремясь сохранить часы, доставшиеся ему от отца.

До этого их семья жила в небольшой деревне под Минском. Жили бедно, но о переезде в город он задумался лишь, когда умерла жена, оставив его одного с семнадцатилетним сыном. В небогатом колхозе, где он долго работал бригадиром, стали платить совсем мало и в поисках работы он отправился в столицу. На тот момент ему исполнилось уже сорок семь лет. Вот так, когда почти прожита половина жизни, начинался новый путь, растянувшийся на долгие годы.

Часовое дело увлекло его настолько сильно, что мастерская стала для него храмом. Порой, ему снилась деревня, но снилась как-то тяжело, тревожно: заросшие поля, покосившийся забор у скукожившегося деревянного дома, прогнивший обрушившийся колодец и лес, простирающийся на километры. А в лесу на поляне средь вековых сосен находится старое деревенское кладбище, где есть могила его жены, огороженная резной оградкой. Грустно взирает она с черно-белого медальона на памятнике на свое последнее пристанище и ждет того часа, когда её долгожитель-муж присоединится к ней в вечной жизни. Есть там и еще одна могилка. Над ней густо разросся куст дикой малины, а на памятнике нет фотографии. Только даты указывают на то, что умершей не было и тридцати лет. Там в лесной тишине щебечут птицы и клюют перезревшие никому ненужные ягоды.

Кропотливая работа с часами, требующая усидчивости и терпения со временем сделала угрюмого старика совсем неразговорчивым. Сутками он просиживал в мастерской, соединяя под микроскопом мелкие детали. Слушая, как тикают часы, он пропустил момент, когда сын возмужал, женился, родилась Эмма. Казалось, для старика время давно остановилось. Остановилось где-то далеко в прошлом. На дате, выгравированной на памятнике без фотографии.

Когда подросла Эмма, стала часто прибегать в мастерскую к деду. С детства ей пришлась по нраву атмосфера, царившая там. Картины, видевшиеся в зеркале напротив часов, словно оживали, а танцующие фигурки на стрелках перемещались по кругу, повторяя одни и те же движения снова и снова.

– Дед, а время когда-нибудь закончится? – спрашивала Эмма.

– Время и до нас, и после нас – не наше. Представь двух братьев близнецов. Один из них отправляется в космическое путешествие на ракете, летящей почти со скоростью света. Когда через год он возвращается домой, обнаруживает, что его брат близнец – восьмидесятилетний старик, тогда, как он сам постарел всего на один год. Знаешь почему?

– Конечно. Это же известный парадокс, описанный Эйнштейном.

– Молодец. Читаешь видно много. Но я не так начитан. Ты же знаешь, я только часовщик. Но думаю, что время, внучка, это то чего нет вовсе. Есть впечатления, события, которые мы не можем забыть. Они проходят мимо нас, как картинки, и нам кажется, что мы становимся старше. Тот брат близнец, что летел в ракете, на протяжении всего пути видел лишь одну картинку – черное пространство космоса. А вот картинки его брата менялись.

Тогда юная Эмма, любившая фантастику, видела в парадоксе сюжет для кино, но позже стала лучше понимать философию своего деда. Еще он любил говорить цитатами. Одна из них ему самому особенно нравилась: «Шумы мгновений издеваются над музыкой вечности»[1]. Шумами мгновений дед называл человеческие жизни, а «музыкой вечности» – само время.

– В этой музыке вечности есть партитура, где у каждого из нас своя партия. Мы должны исполнить её от начала до конца, чтобы не нарушить красоту произведения. На неё отведены мгновения, в которые мы должны «вписаться». Ведь, знаешь, в действительности, секунд на всех недостает, поэтому вслед за нами идет чужое время. Миг моего конца уже твоему началу принадлежит. В этом и есть суть вечности.

–Значит, мы наступаем друг другу на пятки? Стремясь продлить свой конец, мы можем украсть чужое начало?

– Это никак невозможно. Мироздание не терпит хаоса, иначе совершенная музыка вечности была бы лишь какофонией звуков. Пойми, чужие «ноты» не украсть, не позаимствовать нельзя без того, чтобы не нарушить гармонию. Никуда не денешься: каждому из нас суждено играть исключительно свою партию.

– Дед, но ты же говоришь, что времени нет. Тогда, что же такое в действительности эта музыка вечности? Из чего она состоит?

– Из множеств наших картинок.

– И из моих тоже?

– Конечно. Из твоих, в том числе.

– А какие картинки у тебя? Ты их все помнишь? Вот я, например, не помню тех, что остались в детстве. То есть, только некоторые помню.

– Неважно. Они все равно есть. Мои же картинки разные. Обо всех не расскажешь. Знаешь, что, к примеру, говорил мой отец?

– Что?

– «За годы войны я стал старше на целую жизнь». Так много картинок в нее вместилось!

Эмма вздохнула и задумалась.

– Дед, а что происходит с нашими картинками, когда мы умираем? Они исчезают?

– Не думаю. Все остается с нами, но уже где-то в другом мире.

– А если я все-таки ошибусь, не пойму, не увижу. Возьму и начну чужую партию. Ведь такое бывает. Что делать тогда?

– Будь честна с собой и с другими. Тогда твой путь найдет тебя. Ты почувствуешь его.

– Дед, знаешь, я открою тебе один секрет. Обещай, что никому скажешь.

– Не скажу.

– Когда я была еще совсем маленькой, увидела в зеркале, что танцую. Странно, да?

Старик пожал плечами:

– Вовсе нет. Ты увидела свою мечту. Так бывает.

Тайна отраженных часов казалась ему чуточку нелепой, детской. Хоть и виделось ему порой в зазеркалье, как смотрит покойная жена с укоризной и тоской, а перед мысленным взором возникала дата на памятнике над другой могилкой на деревенском кладбище. На ней закончились все его картинки. Те самые, о которых он так любил говорить внучке.

Прошли годы. Со временем у старика стало ухудшаться зрение и дрожать руки. Соединять детали часов ему становилось все труднее. Еще немного он проработал наставником, обучая молодых, а затем ушел из мастерской. Поначалу он сильно скучал по любимому делу. Подолгу мог стоять у окна, что выходило на вывеску бывшей конторы и вспоминать свой пройденный путь. Наотрез отказавшись переехать к сыну, старик согревал душу тем, что каждый день по дороге в магазин непременно заходил в мастерскую. Давал дельные советы, в которых уже давно никто не нуждался, но все тщательно скрывали это. Такой заведенный порядок не нарушался в течение многих лет.

Скорее всего, он и не нарушится до тех пор, пока дед будет жить.

 

Глава 11

 

В тишине тикали часы. Когда они пробили пять вечера, как всегда, послышалось знакомое тик-так-дон-дили-дон-тик-так. Этот звук напоминал мелодию музыкальных шкатулок, бывших в моде много лет назад. Он особенно нравился Эмме, ведь когда-то из всех имеющихся в мастерской деда часов именно этот бой создавал особенную атмосферу, в которую маленькая девочка погружалась, как в сказку. Уже тогда она видела в висевшем напротив них зеркале таинственный перевернутый мир. Пугающее отличие этого мира от реально существующего только радовало и увлекало Эмму. Её детское воображение рисовало загадочных зверей, обитающих в заколдованном лесу. А еще принцесс, запрятанных в каменных башнях злым драконом. Принцев, скачущих на своих рысаках по долинам и по взгорьям, чтобы выручить их и непременно полюбить, а полюбив, увезти в далекие чудесные края. Ведь далекие края обязательно должны быть чудесными! Как же иначе? Трудно и страшно только там, где ты находишься, но не там, куда мечтаешь попасть. Там, в будущей жизни кружилась девочка, которой маленькой Эмме так хотелось стать!

«Die Zeit geht auch, wenn die Uhr stehen. Hans Urban» – прочитала она, отражавшуюся в зеркале надпись на циферблате. – Время идет даже, когда часы стоят. Ганс Урбан.

Эту фразу Эмма знала наизусть, но только раскрытое Сергеем обозначение петроглифа позволило понять её истинный смысл. Вообще теперь, когда стала известна история их семьи, она смотрела на часы чуточку иначе. Их особенность являть в зеркале, вытянутые из подсознания образы, давно стала привычной, а вот то, что век спустя благодаря им выяснилось, что где-то там, в далекой Мексике, живут потомки рода Добролюбовых, к которым принадлежит она сама, стало для Эммы открытием. Но еще большим открытием для нее оказалось, что история с часами может приобрести криминальный оттенок. До того момента, пока Сергей не позвонил ей из Петербурга, ей такое даже не могло прийти в голову. Но вчера разговаривая с ним по скайпу, Эмма видела, что он был встревожен. В общем, неудивительно, если учесть, что ему довелось узнать о внезапной смерти Шишкина. Сергей сказал, что это очень подозрительно, несмотря на то, что следов убийства не обнаружено. Но если это в самом деле так, разве тут есть что-то подозрительное? Наверняка Шишкин был уже немолодой и наверняка не особенно здоровый. Почему он не мог умереть? К примеру, сердце или еще что-то возрастное. Правда, иметь антикварный магазин дело, наверно, непростое. Сказал же Сергей, что сын Шишкина пытался сам провести расследование смерти отца, не согласившись с официальными выводами о ненасильственной смерти.

– В последний вечер в магазин заходил человек. Человека этого якобы видел случайный покупатель. Правда, описать его он не смог, так как у того был наброшен на голову капюшон, и он все время стоял спиной, уставившись в монитор. Зато этот случайный покупатель, уходя, обратил внимание на трость, лежащую на стуле у окна.

– Ты думаешь, что этот человек убил Шишкина? – спросила Эмма.

– Не я так думаю, а сын покойного. Между этим посетителем и Шишкиным явно что-то произошло, но поскольку нет следов насильственной смерти, он оказывается вне подозрений. Собственно, подозревать не в чем. Разве, что в краже не очень большой суммы денег. Впрочем, и её доказать пока не смогли. Однако этот гость Шишкина знает о том вечере больше, чем удалось выяснить следствию. Хорошо бы попытаться найти его и расспросить. И еще родная, пока я не вернусь, постарайся после выписки больше времени быть дома. Вообще, будь осторожнее.

– Почему? Ты что-то еще узнал? Что?

– Пока конкретики нет. Только в магазине сын Шишкина обнаружил журнал с твоей фотографией на фоне часов. Прошу тебя будь осторожнее. Я вернусь через пару дней. Просто побудь дома. Желательно не одна.

– Неужели эти старые часы кому-то могут еще понадобиться, кроме моего мексиканского родственника?

– Они – дорогая, антикварная вещь. На них можно заработать. Кроме того, мне кажется, я могу предположить, кто приходил в магазин. Это, скорее всего, человек, которого Шишкин сам позвал в экспедицию в Новогрудок. Он работает в историческом архиве, и помог антиквару в поиске нужной информации о твоем предке ювелире Добролюбове. Он так заинтересовался тогда этой историей, что его визит выглядит весьма вероятным. Более того, он ведь хромает! И пользуется тростью. Сын Шишкина говорит, что было бы просто установить его личность, если бы за день до случившегося в магазине не вышли из строя камеры видеонаблюдения. Они ждали мастера.

Еще Сергей тогда сказал о кусочке, оторванном от одной из страниц журнала. Обычно люди так делают, когда нужно что-то записать, а под рукой не оказывается бумаги. Это мог сделать Шишкин, а мог и его гость. Ведь если Сергей сопоставил рисунок петроглифа с изображением циферблата в журнальном снимке, то это же могли сделать и они. Наверняка так и было. Теперь один из них мертв. Есть ли между всеми этими событиями связь? Может быть.

В том разговоре Эмма не упомянула о новом знакомом, хотя и подумала о нем. Всё явно указывало на то, что её хромой и хромой, о котором рассказал Сергей – один и тот же человек. Вот эта явность и вызывала наибольшие сомнения. Вернее, была той успокоительной мыслью, за которую Эмма уцепилась.

«Ведь следствие не обнаружило следов насильственной смерти – думала она. – Почему Сергей решил, что хромой человек опасен? Даже если это и он. Но скорее всего они совершенно разные люди. Её хромой никогда не говорил о часах, потому что он ничего не может знать об этой истории».

Почему Эмма сделала такой однозначный вывод она едва ли смогла бы объяснить убедительно. Для него имелось мало оснований, но в ушах звучал ответ хромого на ее слова: «Ваши взгляды опасны. Вы строите их на том, что в человеке нет ничего хорошего. Но ведь это не так!».  На это он сказал следующее: «Есть. Конечно, есть. Но оно исчезает, ибо ведет слишком неравный бой, в котором не одержать победу». В его взгляде в тот момент было столько боли, что Эмма ощутила острый приступ жалости. Ей хотелось помочь хромому.

Именно поэтому она постаралась унять тревогу, вызванную информацией Сергея. Ведь сегодня она пригласила хромого на ужин.

 Эмма не сразу расслышала стук в дверь. Дед впустил гостя в дом и в полумраке она увидела знакомый силуэт и ковыляющую походку. Его щуплое телосложение, поникшие плечи и нерешительность, с которой он топтался у дверей, еще больше усыпили бдительность Эммы. Ведь этот человек очень устал быть неприкаянным и отвергнутым. Со своим увечьем ему особенно трудно в обществе сильных.

– Сейчас свечу принесу – тем временем говорил дед. – У нас сегодня света нет. Ремонтники утверждают, что на линии серьезная поломка. Уже долгое время не могут её устранить. Да, вы проходите.

 «Чёрт! – тем временем думал хромой. – Как впотьмах быстро сориентироваться? Где здесь часы?»

Но удача сегодня была на его стороне, потому что как только он зашел в комнату, сразу увидел их. Туда-сюда двигался маятник. Хромой почувствовал, как в такт этому движению заколотилось сердце.

«Наконец, оно пришло – моё время» – ликовал он, пытаясь в полумраке разглядеть циферблат с древними руническими символами. Эти символы он не раз изучал на фотографиях. Они даже снились ему во сне. Каждый из них раскрывал представление древних о времени. Стрелки часов Ганс Урбан смастерил в виде двух танцующих фигурок, а цепи маятника покрыл золотым напылением.

– Будем пить чай – гостеприимно предложил дед.

На небольшом столе, сервированном для вечернего чаепития, горели свечи. Они стояли в больших бокалах, а также плавали в миске, заполненной водой. От дрожащих язычков пламени на чашках и чайнике прыгали веселые блики.

Голос старика дошел до хромого не сразу. О нем, ровно, как и об Эмме, хромой на мгновение забыл. Никаких церемоний он устраивать не собирался, поэтому быстро оценив обстановку, нащупал в кармане пистолет. Снимать пальто он отказался сразу, сославшись на то, что сильно продрог. В мерцающем свете хромой прекрасно видел часы. Унести их будет непросто: они большие и наверняка тяжелые. Но другого шанса может не представиться. Да и привлекать к делу кого-то еще он не хотел. Хромой уже готов был вскинуть руку с пистолетом, чтобы двумя выстрелами покончить с дедом и внучкой, как бросив случайный взгляд на большое зеркало, увидел собственное отражение. Он выпрямился, почувствовав, как его начинает бить сильный озноб. Человек из зазеркалья целился прямо в него. Хромой, все еще не вытянувший руку из кармана, нащупал пистолет. Его пальцы свела судорога, а в глазах потемнело. Он чуть пошатнулся, начиная понимать, что вот-вот потеряет сознание. Прилагая невероятные усилия, хромой медленно опустился на стул. Несколько секунд он смотрел прямо перед собой, опасаясь снова взглянуть в зеркало. Откуда эта галлюцинация?

«Отражение не может убить! – тупо подумал он. – Я схожу с ума. Дьявольские часы! Die Uhr läuft, und die Zeit ist nicht mehr. Часы идут, а времени больше нет. Что за ерунда? Чей это голос? Я сошел с ума?! Всего этого не может быть! Зеркала лишь отражают, а не создают. У меня жар, я брежу. Эти часы только старьё, за которое можно получить большие деньги. А мне нужны деньги!!! Нужны! Нужны».

 Потной ладонью хромой потер горячий лоб и с опаской снова посмотрел в зеркало. Отраженный в нем циферблат казался размытым. Видение целящегося из пистолета человека исчезло, но туманная муть зазеркалья показалась хромому жуткой. Она словно втягивала в черную бездну, где немецкое выражение Ганса Урбана, читаемое наоборот, вдруг превращалось в разорванную нить с нанизанными на неё бусинками латинских букв. Хромой закрыл глаза, приписав все галлюцинации сильному напряжению, в котором находился долгое время. Всё из-за Маши.

 Мери, как он её звал, была единственным человеком, любившим его. Само её существование наделяло жизнь хромого смыслом и светом. Привыкший к насмешкам, к жалости, к вежливой отстранённости он давно принял свое одиночество. Принял и не ждал от людей ничего. Кто же может полюбить его, если даже собственная мать отказалась от него в роддоме, узнав о врожденном увечье? А Мери полюбила! Поначалу он боялся верить в это, ибо самообман стал бы жестоким ударом. Однако Мери терпеливо и настойчиво убеждала хромого в том, что он достоин любви не меньше всех людей. С ней он научился радоваться жизни, почувствовав себя нужным, умным, красивым, сильным, добрым, щедрым. Она видела в нем человека. Настоящего человека. Как и он, Мери была тогда студенткой исторического факультета, поэтому им почти не приходилось расставаться. Вместе они проводили дни и ночи напролет. Вместе окончили университет. Поженились. Хромой очень старался, чтобы начавшаяся семейная жизнь складывалась счастливо. И так и было в течение пятнадцати лет. Мери стала частью его души. Самой светлой, самой возвышенной частью. Детей у них не было, но любовь связала их слишком крепко, чтобы этот брак мог распасться. Кроме того, Мери обожала свою племянницу. Она баловала свою крестницу подарками, водила по театрам и кино, читала книги. В конечном счете, она была единственным человеком, занимавшимся формированием вкуса девочки, старавшимся заложить основы хорошего воспитания. Хромой не раз задумывался о том, что его жена могла бы стать прекрасной матерью, распорядись судьба иначе.

А потом Мери заболела. Хромой никогда бы не пошел на преступление, если бы на ее лечение не нужны были деньги. Огромная сумма, которой у него не могло быть. Откуда? Он много лет работал в историческом архиве, чуть-чуть преподавал, немного писал статьи. А Мери необходима операция и последующее дорогостоящее лечение. Он метался, как раненый зверь и глядел, как она угасает. В момент, когда его отчаяние достигло наивысшей точки, появился антиквар Шишкин. Тогда хромой уже осатанел от безрезультатного хождения по разным инстанциям, будь то государственные учреждения, медицинские и благотворительные фонды или частные компании. Казалось, сама судьба послала Шишкина и хромой решил, что не имеет права упустить этот единственный для Мери шанс выжить. Мотаясь в поисках необходимой суммы, он вообще перестал верить людям. Себя он ненавидел тоже. Ненавидел за беспомощност