Проза

 

 

Глава 14

 

Только когда рано утром хромой вышел из вагона поезда в Петербурге, он вдруг понял свою ошибку. Ошибку, которую совершил, так поспешно уехав из Минска. Нервное перенапряжение, вызванное внезапным исчезновением часов, привело к тому, что он стал сам путаться в паутине собственных поступков. Ему не следовало уезжать. Напротив, надо было остаться и ждать у дверей злополучной квартиры старика. Ведь рано или поздно в неё должен кто-нибудь прийти! Хромой с досады ударил тростью о тротуар. Как много грубых ошибок он допускает в последнее время. В их с Мери положении они непростительная роскошь. Он проделал долгий путь домой с тем, чтобы при первой возможности вернуться назад в Минск. Так он решил, глядя из окна автобуса, вывозившего его с вокзала на шумный проспект. Нужно только повидать Мери, а потом снова браться за «дело». Снова всё начинать сначала: аккуратно, не привлекая внимания, выследить старика или того, кто придет в его квартиру и затем выяснить, куда оттуда увезли часы. Хромой втянул голову в плечи, и закрыв глаза, постарался отключиться от внешнего мира для того, чтобы всесторонне обдумать сложившуюся ситуацию. Он не должен больше совершать глупостей таких, как бегство от отразившегося в зеркале Черного Человека или поспешный отъезд. В последнее время он стал серьезно опасаться за свой рассудок и за свою способность реально помочь Мери.

«Что я смог сделать для неё до сих пор? – спрашивал он себя. – Ничего! Надо взять себя в руки. К черту галлюцинации и мнимые страхи!»

В то утро хромой еще не мог знать, что через два дня в Петербург приедет Эмма. Но репортаж о ней мелькнет в вечерних новостях как раз тогда, когда они с Мери будут пить чай. Включенный телевизор на кухне раньше всегда раздражал хромого, но сегодня он вознесет благодарность случаю за то, что жена не особенно потакала ему. Из репортажа хромой понял, что Эмма приняла предложение от балетной школы при Мариинке, где отныне будет хореографом. От неожиданности хромой даже подавился. Мери аккуратно похлопала его по спине, а когда он откашлялся, протянула стакан с водой. Но тот от него отказался. Притянув жену к себе, он уткнулся Мери в живот. Его плечи дрожали, и она никак не могла понять: он плачет или смеется.

Этот новостной репортаж хромой посчитал благосклонностью судьбы. Как-будто тот, кто создает её исправил допущенную оплошность и подарил еще один шанс. Кроме того, хромой понял, что не один совершает ошибки. Во всей этой ситуации немало их и у Эммы. Последней из них, к примеру, стало это коротенькое интервью новостному каналу, в котором она рассказала о своих планах.

«Это означает, – размышлял хромой – что она или не подозревает об опасности или подобно мне самому делает глупости. Очень вероятен первый вариант. Ведь откуда ей знать о моих намерениях? Едва ли она может быть уверена, что это я залез в квартиру её деда. Это она могла бы только предположить, будь у нее для такого предположения веские основания. Скорее всего, она просто находится в неведении относительно меня. А часы из квартиры своего деда она забрала при отъезде из Минска. Ведь отныне она собирается жить здесь, если приняла предложение от балетной школы при Мариинке. Значит вполне логично, что часы она взяла с собой. Думаю, я могу пока быть спокоен насчет того, что она опасается меня и смело идти в балетную школу. Конечно, сейчас ей очень вредит известность. Она помогла мне вновь отыскать её».

Так случайность (а может, все же закономерность, первопричиной которой та является?), кардинально изменила намерения хромого: необходимости снова уезжать в Минск уже не было. Он с надеждой рисовал в своем воображении, как, наконец, выкрадет у Эммы часы и продаст их Добролюбову за двойную цену. От своего первоначального плана, когда хромой собирался найти другого покупателя с тем, чтобы потом информацию о нем продать Добролюбову, он решил отказаться. Это рискованно и долго. У него нет времени на поиски, ведь сразу, как только он получит от Добролюбова деньги, нужно не мешкая вести Мери на операцию в Германию.

В ночь перед своим визитом в балетную школу хромой не мог уснуть. Он снова начал нервничать, опасаясь, что все может пойти не так, как он задумал. Стоило ему закрыть глаза, как из подсознания возникал его Черный Человек. Хромой видел его, как в зеркальном отражении, и снова и снова переживал тот ужас, который впервые сковал его в квартире старика. Промучившись так часа три, хромой, наконец, оставил безнадежные попытки заснуть и тихонько встал с кровати. Поправив съехавшее на пол одеяло Мери, он пошел на кухню. Из кармана пальто он достал потрепанный обрывок журнальной страницы и долго перечитывал адрес Добролюбова, украденный из компьютера Шишкина.

«У меня ведь есть еще одна возможность получить деньги от Добролюбова – продолжил он думать – продать ему не сами часы, а информацию об Эмме. Текст такого письма, к примеру, может быть таким: «Здравствуйте, уважаемый Дмитрий Васильевич! Я располагаю важными сведениями относительно теперешнего владельца разыскиваемых Вами старинных часов работы немецкого мастера Ганса Урбана. Я готов предоставить Вам их за солидное вознаграждение. Со мной свяжитесь по нижеприведенному адресу электронной почты». Своего имени хромой решил не сообщать, ограничившись инициалами – П. А. Поразмыслив немного, он не стал отправлять письмо немедленно, намереваясь вначале встретиться с Эммой.

В эту бессонную ночь он еще не знал, что именно это решение лишило его такого надежного второго варианта. Оно стало его новой серьезной ошибкой, ибо когда утром он придет в балетную школу, ему скажут, что в ближайшее время увидеть Эмму не получится.

– Она попросила предоставить ей возможность приступить к работе через две недели с тем, чтобы предварительно уладить свои дела в Лондоне. В общем, вам придется подождать, пока она вернется. Приходите через две недели.

Он ничего не ответил, но эта досадная отсрочка разозлила хромого. Отправившись в компьютерный клуб, он решил все-таки отправить письмо сейчас. Нельзя же ничего не делать полмесяца! В конце концов, можно второй вариант сделать первым, а позже первый станет вторым. Отослав написанное ночью письмо, хромой стал ждать ответа. Несколько дней подряд он бегал в клуб по много раз, но весточки от Добролюбова так и не получил. Тогда он повторил попытку снова.

Хромой пришел бы в отчаяние узнай он, что опоздал со своим письмом всего на несколько часов. В тот самый вечер Эмма вступила в переписку с Дмитрием Васильевичем. Сообщив о своем намерении быть в Лондоне через два дня, она получила от него уверение в готовности немедля вылететь из Мехико, чтобы встретиться с ней.

 Письмо знаменитой балерины стало для Добролюбова полнейшей неожиданностью. Он читал историю семьи, поведанную братом своего деда в изложении Эммы, и плакал. Он держал в руках распечатанную фотографию Эммы на фоне так долго разыскиваемых им часов, снова и снова перечитывая надпись на циферблате: Die Zeit geht auch, wenn die Uhr stehen – Время идет даже тогда, когда часы стоят.

«Так вот, что было написано Гансом Урбаном» – думал он, перелистывая дневник своего деда. Его страницы совсем пожелтели от времени, а кое-какие из них и вовсе рассыпались от ветхости. Чтобы понять то, о чем писал дед, ему не хватало информации, знаний и умения. Этот дневник содержал символы, знаки, схемы. В нем имелись сведения о древнем храме Новогрудской крепости и о петроглифе, что лег в основу циферблата часов. Но главное, дневник хранил сведения о роде Добролюбовых. В нем была зашифрована какая-то тайна, свято хранимая дедом до конца жизни. Составитель дневника, по всей видимости, не только хотел донести её до потомков, но и старался скрыть от случайных людей, которым дневник мог попасть в руки. Дмитрию Васильевичу немногое удалось прочитать, но пожелание деда на первой странице он понял совершенно. Письмо Эммы воодушевило его, ибо позволяло выполнить волю своего предка. А еще он был счастлив предстоящему воссоединению семьи.

Дмитрий Васильевич родился и вырос в Мехико. Еще в детстве он увидел, как бережно хранит его отец эту старую тетрадь. Но тогда мальчишкой не знал, что в ней написано. Только годы спустя, когда отца не стало, он смог впервые взять ее в руки. Разбирая его бумаги, Дмитрий Васильевич узнал, что отец всю жизнь пытался отыскать хоть какие-нибудь сведения о прошлом своей семьи. Имея зацепкой те самые старинные часы, о которых было написано в дневнике, он вступал в переписку с разными людьми. С теми, кто, по его мнению, мог обладать необходимой информацией. Прочитав письма, лежавшие стопкой в ящике его стола, Дмитрий Васильевич понял, насколько тщетными оказывались все такие попытки.

Ювелир Добролюбов с женой и сыном эмигрировал во Францию, откуда отправился на пароходе через Атлантику в Мексику. В то время в Мехико еще не существовало русской колонии, появившейся несколько позже, поэтому он обосновался на севере страны. Много лет работал в горнорудной отрасли, где с ним вместе были еще несколько русских инженеров. Позже он создал собственную компанию, ставшую лидером на рынке. Входил и горячо принял отделение по поддержке русской эмиграции в Мексике. Со временем приобрел в собственность издательство в Мехико, и семья перебралась в столицу. Когда сын подрос, стал продолжать дело отца.

Здесь Добролюбов прожил всю жизнь и здесь хотел умереть, чтобы быть похороненным рядом с женой, ушедшей в мир иной пять лет назад. Она была мексиканкой. Когда Дмитрий Васильевич встретил её, компанию сотрясал первый со времен великой депрессии кризис. В те трудные годы только любовь Барбары помогла Дмитрию Васильевичу не пасть духом и продолжать бороться за дело своего деда и отца. Она тогда была для него не только любимой женщиной, но и другом, союзником, помощником. Потом Добролюбов понял, что спасти компанию во многом удалось и благодаря её энергичности, уму и смелости.

Через несколько лет Барбара родила ему девочек погодок. Старшая Жанна пошла в мать – смуглая, черноглазая, темноволосая. Она была шустрой, разговорчивой, уверенной в себе. Во время обучения в университете французскому и английскому языкам успела выйти замуж и развестись. По окончании учебы начала работать в семейном издательстве переводчиком. Младшая Марианна, напротив, была точной копией своего деда по отцовской линии: синеглазая и рыжеволосая. Говорила мало и предпочитала держаться в тени. Изучала право, мечтая стать адвокатом для бедных. Когда на восемнадцатилетие отец подарил ей серьги и колечко с бриллиантами, она тут же выставила их на продажу и все вырученные деньги перечислила приюту для бездомных людей. Со временем Марианна организовала фонд помощи тем, кто оказался за чертой бедности, настояв на том, чтобы их компания ежемесячно вносила туда солидные суммы пожертвований. Она сама контролировала, чтобы эти деньги использовались по назначению и ни в коем случае не попали в третьи руки. В семейном издательстве Марианна выпустила книгу, в которой резко «прошлась» по фальшивой благотворительности богачей, использующих её, как ширму для ухода от налогов. На деньги отца она провела широкую рекламную кампанию и результатом всей этой шумихи стали миллионные отчисления в ее фонд. Таким образом, Марианна построила еще сеть приютов и больницу для бедняков. Она считала, что сострадание должно быть деятельным. При этом Марианна никогда не примыкала к партиям, группам, организациям. Ни к легальным, ни к тайным. Она не участвовала ни в протестах, ни в движениях. Она только заставляла людей своего круга раскошелиться на нужды тех, кому требуется помощь.

Когда умерла Барбара, то не бойкая Жанна, а тихая целеустремленная Марианна стала хозяйкой большого дома. В то время Дмитрий Васильевич сильно сдал, лишившись спутницы, бывшей много лет ему помощницей и опорой. Тогда делами компании тоже занялась Марианна.

– Она пустит дело по ветру – как-то сказала Жанна, когда её сестра собралась открывать еще одну больницу для бедных.

На что спокойная Марианна ответила:

– Если бы ты могла думать, о чем-нибудь еще, кроме мужчин, то поняла бы, что процветающая компания со стабильной прибылью принесет долговременную пользу не только для нашей семьи, но для благотворительных целей.

Жанна только пожала плечами. В действительности она нисколько не возражала против того, что Марианна взяла на себя всю ответственность за дом и компанию. Это делало её жизнь беззаботной, ибо работа в издательстве не была для Жанны необходимостью, а скорее вносила приятное разнообразие в череду вечеринок, свиданий и развлечений.

Когда же Дмитрий Васильевич собрался лететь в Лондон, разумеется, Жанна вызвалась сопровождать его. Она видела, что отец чувствует себя плохо и настояла на том, чтобы составить ему компанию в этом непростом для него путешествии.

Они встретились в кафе. На дверях звякнул маленький колокольчик и внутрь Добролюбов вошел, пропуская вперед Жанну. Именно она первая, оглядевшись по сторонам, узнала Эмму, а уже потом Дмитрий Васильевич тоже долго смотрел на неё, пораженный сходством с Марианной: та же мягкая улыбка, та же посадка головы, тот же взгляд синих глаз и те же рыжие с медным оттенком волосы. А ведь он не раз бывал на её выступлениях! И никогда не замечал этого сходства! Но ведь, в самом деле, кто бы мог подумать, что знаменитая балерина является частью их разделенной на целый век семьи?! Он почувствовал, как к горлу подступил комок и задрожали колени.

 Мгновения спустя обнимая Эмму, Добролюбов плакал, как ребенок. Его плечи вздрагивали. Он гладил её по волосам, приговаривая: «Рыжик. Мой рыжик». Так он звал и свою дочь.

– Папа, ну всё, всё. Перестань – похлопала его по спине Жанна. Протягивая руку Сергею, она представилась.

Эмма попросила его поехать сюда с ней, ибо считала, что он тоже теперь часть её семьи. Кроме того, помимо встречи с Дмитрием Васильевичем она намеревалась решить некоторые личные вопросы. Одним из них, например, являлась сдача лондонской квартиры в долгосрочную аренду, поскольку возвращаться в Англию в ближайшие годы Эмма не собиралась. Необходимо было в связи с этим собрать вещи и организовать их доставку в Петербург. Сергей очень помог ей в этих делах.

Дмитрий Васильевич отпустил Эмму, и стерев кулаком слезы, внимательно смотрел на нее. Смотрел так, словно не мог наглядеться.

– Отец был так счастлив, когда получил ваше письмо – тем временем говорила Жанна. – Ведь он много раз писал этому Шишкову.

– Шишкину – поправил её Сергей.

– Ну да. Но он перестал отвечать. Мы не знали, что и думать.

Дмитрий Васильевич взял в руки ладонь Эммы.

– Шишкин умер – сказала она. – Скоропостижно. От сердечного приступа.

– Вот оно что! А я никак не мог объяснить себе его внезапное молчание. Он ведь с самого начала был очень аккуратен в ответах.

– Проводите нас к вашему столику – сказала Жанна и взяла под руку Сергея. – И давайте выпьем шампанского!

– Мне жаль, что не смогла пригласить вас к себе – говорила Эмма чуть позже, когда Дмитрий Васильевич галантно придвинул ей стул и сел сам по правую руку от неё. Жанна и Сергей сели напротив них. – Уже неделю мы живем в гостиничном номере, потому что свою квартиру я сдала в аренду. Очень скоро мы вернемся в Россию. Надолго. Там у меня впереди работа и свадьба.

– О, свадьба? – воскликнула Жанна, доставая из сумочки тонкую дамскую сигарету. – Ты выходишь замуж?

И повернувшись к Сергею, кокетливо добавила:

– Не ты ли жених?

Тот кивнул в ответ, открывая бутылку шампанского.

– Мои поздравления – тем временем говорил Дмитрий Васильевич, обращаясь к Эмме. – Получив твое письмо, я постарался узнать о тебе как можно больше. Читал о твоей блестящей балетной судьбе. Я ведь и сам бывал на твоих выступлениях. Ты прекрасна! Читал я и о падении. Вижу, что ты все еще восстанавливаешься.

Он погладил её по руке.

– Мы так рады встрече! – весело щебетала Жанна. – А потом вы познакомитесь еще и с Марианной. Она тоже обрадуется. Правда, не знаю, как скоро, ибо это произойдет не раньше, чем она спасет человечество. А вообще надеюсь, мы больше не потеряемся.

 Сергей наполнил бокалы.

– Наконец, – произнес Дмитрий Васильевич – наша большая семья больше не будет разделена историей.

В тот вечер они еще долго будут сидеть в этом уютном лондонском кафе, вспоминая судьбу своего рода. Будут говорить о прошлом и строить планы на будущее. Дмитрий Васильевич отдаст Эмме старый дневник. Открыв его, на первой странице она увидит текст, написанный на том русском языке, который оставался в употреблении вплоть до реформы русской орфографии 1918 года. Дмитрий Васильевич заботливо переписал его и на отдельном листочке, вложенном им в дневник, Эмма прочтёт: «Эту тетрадь надлежит передать моему покинутому сыну или его потомкам, дабы он или дети его знали о том, что мы всегда помнили и любили его. До самой смерти в моем сердце не утихнет боль от разлуки с ним. Прочитав эти записи, он или дети его многое смогут понять обо мне, о матери, о нашей судьбе. А поняв, простить. Не по своей воле мы вынуждены были оставить больного ребенка во враждебной к нам стране. Стране, в которую мне уже не вернуться. Старым я стал. С тоской и умру. Но покинутому сыну моему завещаю те слова, что написаны в этом дневнике. Это то малое, что я могу сделать для него. Да поможет ему Бог».

Это послание, нашедшее Эмму век спустя, она будет перечитывать еще много раз. Тоненькая нить, соединившая семью, начиналась от старинных часов ее деда и заканчивалась в потрепанной тетради, лишившегося Родины Добролюбова.

 

Глава 15

Предложение от балетной школы при Мариинском театре Эмма приняла, еще находясь в Минске. На тот момент ее импресарио (перед тем, как покинуть свою работодательницу) подготовил список школ, готовых принять её в качестве педагога. Просматривая его, Эмма остановила свой выбор на этой, недавно открытой при театре. Она не была пока ни особенно престижной, ни дорогой. Всё чем она располагала из преимуществ – великолепная театральная основа. Для Эммы этот факт имел решающее значение. Кроме того, отныне свою жизнь она решила связать с Петербургом, согласившись выйти замуж за Сергея.

Когда впервые с момента падения Эмма ступила на сцену Мариинки, почувствовала, как дрожат колени и к горлу подступает комок. Она смотрела в пустой зрительный зал и слышала звук аплодисментов. Она видела восторженные лица своих поклонников и летящие на подмостки цветы. Вот она в роли нежной Одетты, а потом коварной Одиллии. Здесь Жизель и Кармен, Джульетта и Раймонда, Сильфида и Ундина. Вот она в «Тысячи и одной ночи», в «Спящей красавице», в многочисленных одноактных постановках. Череда видений кружилась для одного единственного зрителя, коим была сама Эмма. Только сейчас она по-настоящему поняла, что означает остановившееся время. Когда-то дед рассказывал ей о картинках, составляющих течение жизни. Такими картинками сохранятся в памяти все её роли.

В ту ночь ей потом снова приснился сон. Один из тех, что мучал ее в больнице. Он будет преследовать Эмму еще не раз. Еще не раз она будет просыпаться, переживая свое роковое падение. То оно оказывалось внезапным, неожиданным, когда лежащая на подмостках Эмма смотрела в зал, что начинал хохотать или плакать. То снова ощущала острую боль в спине и изо всех сил старалась закончить танец, но в последний миг всегда срывалась и падала. Падала и просыпалась в слезах.

Открытие новой балетной школы при театре было широко анонсировано в прессе и на телевидении. Корреспондент какого-то канала даже умудрился перехватить Эмму в театральных кулисах и взять у нее небольшое интервью. Информация о том, что легендарная балерина набирает учениц быстро разошлась по стране, и количество обращений стало расти. И хоть непосредственно к просмотру Эмма должна была приступить только через две недели, за время её отъезда в Лондон к ней уже выстроилась огромная очередь, записанных секретарем девочек. Но тогда еще никто не знал, что директор школы по желанию самой Эммы предоставила ей право вести на первых порах лишь одну ученицу, выбрать которую ей позволили по своему усмотрению. Из всех девочек, попавших в длинные списки просмотров, учениц