Комментарий | 0

Дамы воздушных пространств (Из Робера Десноса)

 

 

 

 

4 июля этого года французскому поэту-сюрреалисту Роберу Десносу (1900 – 1945) исполнилось 120 лет. Не хочется писать «исполнилось бы», ведь Деснос из числа тех, чья жизнь в литературе и культуре продолжается и после смерти, подчиняясь особому циклу перерождений, выходя за пределы личной истории и эпохи. До вхождения в литературу, до оплодотворения духом, логосом, языком, она подобна латентному созреванию. Первое обращение к поэзии – зачатие. Состоявшаяся литературная карьера сродни внутриутробному развитию. А смерть – не что иное, как рождение того трансцендентного вневременного Десноса, о котором опочивший творец его краткой земной биографии ничего не знал, как ничего не знает эмбрион о выросшем из него человеке. Этот Деснос принадлежит уже не самому себе и обстоятельствам своей эпохи, но мировой культуре. Он живет жизнью бессмертных в каждом новом переиздании, прочтении, переводе. В частности, на этих страницах. И каждый переводчик оказывается чудесным образом сопричастен его бессмертию и перевоплощению, как, впрочем, и каждый, читающий его стихи. Нет ничего удивительного в том, что сам Деснос прекрасно знал об этом уже в молодости: «Моя собственная смерть, я убежден, станет лишь одним из эпизодов моей жизни, которая в любом случае пойдет дальше, своим чередом» (1924).

Ревнивый и ревностный Андре Бретон называл его «пророком сюрреализма»: Деснос легко и органично вписался в круг новаторов словотворчества уже в возрасте 19 лет. И моментально стал своим среди именитых дадаистов и сюрреалистов, таких как Тристан Тцара, уже упомянутый Бретон, Филипп Супо, Марсель Дюшан, Поль Элюар, Луи Арагон, Фрэнсис Пикабиа, Макс Эрнст, Ман Рэй. Трудно выделиться на фоне столь ярких и неординарных творцов нового искусства, но Десносу это удалось: он был признан непревзойденным мастером автоматического письма и на протяжении пяти лет, с 1924 по 1929 гг., редактировал главный печатный орган движения – “La Révolution surréaliste” («Сюрреалистическую Революцию»). Его ранние сюрреалистические стихи, – созданные в состоянии особого поэтического транса, в который он мог ввести себя без видимых усилий за столиком в кофейне, – стали эталонными образцами затеянного Бретоном и его сподвижниками литературного эксперимента. Поль Элюар, с которым Деснос, как и с Бретоном, размежевался уже к началу 1930-х гг., не разделяя их симпатий к коммунизму, писал о нем позднее, забыв былые размолвки, как о «самом непосредственном, самом свободном… самом смелом из всех».

Илья Эренбург посвятил Десносу главу девятнадцатую третьей части своих знаменитых мемуаров «Люди, годы, жизнь», отметив присущее ему сочетание страстности и мягкости, человечности, и, при всей изощренности, почти зауми, стремление «понять и быть понятым». Полагаю, это было отличительной чертой Робера Десноса – умение безусловно влюблять в себя тех, кто оказывался рядом; так вызывает любовь все подлинное и живое, пробуждая ее без завоевания, но тем сильнее.

При этом подлинное и живое нередко притягивает к себе вихрь слепого разрушения, особенно во времена тотальных войн и тоталитарных режимов. Имена Федерико Гарсиа Лорки и Осипа Мандельштама закономерно вспоминаются в этом печальном контексте (и неверно утверждать, что они не смогли «ужиться с диктатурой», все как раз наоборот: диктатура по самой своей природе не способна ужиться с носителями творческой свободы, потому и стремится уничтожить их). Имя Робера Десноса может быть смело поставлено с ними в один славный ряд. Ибо «пророк сюрреализма», полагавший, что это течение должно развиваться вне актуальной политики, и не приветствовавший заигрываний собратьев по перу с коммунизмом, во время оккупации Франции стал убежденным и отважным антифашистом, борцом и мучеником Сопротивления. В этой героической ипостаси, несколько оттенявшей более раннюю и плодотворную сюрреалистическую ипостась, Деснос и был представлен уже в 1960-е гг. – во многом благодаря стараниям Ильи Эренбурга и переводам Михаила Кудинова (1922 – 1994) – советскому читателю.

Он писал очень разные стихи. Сложные, заумные для рафинированных интеллектуалов и бесхитростные, простые («сказки-песенки») для детей; рассудочные, сконструированные и чувственные, вдохновенные; темные, абсурдистские и прозрачные, ясные, в духе провозглашенной им самим «эстетики понимания». В начале 1940-х гг. Деснос сознательно перешел от феерических авангардных манифестов и тонкой любовной лирики к пропагандистским стихам, открыто призывавшим соотечественников всеми силами бороться с захватчиком. Он публиковал эти крамольные тексты под псевдонимами в различных подпольных изданиях. За такую смелость Деснос и поплатился сначала свободой, а затем жизнью.

Как истинный романтический герой он пожертвовал собой во имя родины и любимой женщины. Накануне визита гестапо Десноса предупредили анонимным телефонным звонком, что тучи над ним сгустились, и ему не стоит ночевать дома. Ареста можно было избежать, но поэт опасался за безопасность жены и не пожелал скрываться. Бельгийка Люси Баду, прозванная Юкой, на протяжении многих лет была его возлюбленной, подругой и музой. Он называл ее сиреной, а себя морским коньком. Первоначально Юки была замужем за другом Десноса японским художником Фудзитой, но тот, увидев, сколь сильная любовь вспыхнула между ними, добровольно уступил жену поэту. Не желая бросать любовь всей своей жизни на произвол судьбы, Деснос в роковой вечер остался дома и сдался гестапо.

За ним пришли 22 февраля 1944 г. Поэт был помещен в тюрьму Френ. Его отправка в концлагерь также могла быть предотвращена, но роковым образом вмешался соотечественник-коллаборационист, некто Алэн Ламбро, который добился для поэта наихудшей участи. Десноса депортировали.

Вскоре он писал жене из концлагеря: «Я не знаю, получишь ли ты это письмо ко дню твоего рождения. Я хотел бы тебе подарить 100000 легких сигарет, 12 платьев от великих кутюрье, квартиру на улице Сен, автомобиль, домик в Компьенском лесу и маленький букетик ландышей за 4 су...»

Деснос прошел через Бухенвальд и другие лагеря, подвергся нечеловеческим лишениям и страданиям, прежде чем умер от тифа в Терезиенштадте, в Чехословакии 8 июня 1945 г. Произошло это спустя месяц после освобождения лагеря советскими войсками. Последние дни Десноса скрасили молодые чешские литераторы, ценившие его творчество. Витезвал Незвал откликнулся на его смерть поэтическим некрологом. Затем останки поэта были перевезены во Францию, где он похоронен на кладбище Монпарнас в Париже.

Напоследок приведем краткую выдержку из мемуаров Ильи Эренбурга, об одном сущностном разговоре, который произошел у него с Десносом задолго до трагической гибели последнего.

«Мы случайно встретились на бульваре Пор-Рояль. Я жил тогда на улице Котантен возле вокзала Монпарнас: но почему-то мы пошли в сторону Сен-Марселя и оказались в кофейне при мечети. Там было темно и пусто. Это было в 1931 году, когда Деснос был счастлив: он нашел Юки, много писал, да и внешне как-то успокоился.

Не знаю почему, мы заговорили о смерти. Обычно люди избегают таких разговоров, каждый предпочитает об этом думать в одиночку… я никогда не начал бы того разговора, начал его Деснос, и начал неожиданно – не с мыслей о своем конце, а с длинных рассуждений о космосе, о материи. Он как будто обрел новую веру: “Материя в нас становится мыслящей. Потом она возвращается к своему состоянию. Гибнут планеты, наверно, гибнет и жизнь на других небесных телах. Но разве от этого мысль становится ниже? Разве временность лишает жизнь смысла? …”»

 

Струна
 
Если я и люблю поезда, то, наверное, за то,
что они идут быстрее похорон.
Последнее танго на дне коридора
трубит, точно горн.
Я медленно защелкиваю замки пальцев.
Преступление вырисовывается в притчу и грузно падает
на ее подкошенных ногах.
Тебе и тому, другому, тебе и тому, другому, тебе не убежать.
Висячие реки раскачиваются по прихоти луны,
Ошеломляющий прилив начинается, наконец,
он накликан влюбленными, что вездесущи,
он навеян колибри,
навеян розой,
прекрасная свобода тонет в трогательной белизне алюминия,
колышется на волнах,
сейчас вспорхнет и улетит,
и мы больше ее не узнаем
На помощь!
Я собираюсь утонуть!
 
 
 
 
Встречи
 
                    Жаку Барону
 
Идите своей дорогой!
Вечер вздымает белый жезл над головами прохожих.
Воловьи рога в ночи изобильной, вы засеваете
Ужасом эти бульвары,
Идите своей дорогой!
Ярко очерченный завиток времени.
Борьба за смерть. Судья считает до 70.
Математик произносит спросонья:
«Мне было жарко!»
Вундеркинды одеваются так же, как и мы.
Полночь добавляет земляничную жемчужину к ожерелью Мадлен,
а потом мы запираем створчатые двери вокзала.
Мадлен, Мадленн, не смотри на меня так,
из каждого твоего глаза выходит павлин.
Прах, что остался от жизни, высушивает это стихотворение.
На опустевшей площади невидимое безумие оставляет следы,
как на мокром песке.
Второй боксёр произносит спросонья:
«Что-то холодновато».
Полуденная любовь – нежная пытка
для наших больных ушей.
Доктор учёный сводит молитвенно руки,
заверяя, что она непременно закончится скоро.
Повар искусный смешивает яды на моей тарелке,
заверяя, что я ещё посмеюсь.
Я действительно буду смеяться.
Острые кончики солнечной шевелюры называют романтикой на том языке,
на котором я говорю с Мадлен.
Словарь проясняет значение имён:
Луи означает игру в кости
Андре означает коралловый риф
Поль означает и так далее.
Но ваше имя запятнано:
Идите своей дорогой!
 
 
 
 
Ночи
 
 
Дамы воздушных пространств
Дамы сильного ветра
Мила ли вам эта ночь
 
Дамы сильного ветра
Бродяжки, повстречавшиеся на рассвете
Разве эта ночь не растрепала вашу одежду
 
Дамы воздушных пространств
Жницы затерявшиеся в полях
Разве эта ночь – время жатвы для вас
 
Дамы сильного ветра
Торговки рыбой с потрескавшимися руками
Разве эта ночь протекла слишком быстро для вас
 
Дамы проснувшиеся ранним утром
Дамы на работе болтающие о разбитых ногах
Разве эта ночь не отзывается вашим эхом
 
Была ли мила эта ночь?
Потрепала ли вас эта ночь?
Принесла ли плоды эта ночь?
Протекла ли она для вас быстро?
 
Дамы воздушных пространств
Дамы сильного ветра
Дамы ночи, рассвета и дня
Бродяжки, жницы, торговки рыбой
Вы любите свежий простор,
Что открыт всем ветрам?
 
 
 
 
Голос
 
 
Этот голос, голос, что доносится и ныне,
Пусть больше звоном не закладывает уши.
Голос, как под вуалью, но дробью барабана
До дрожи пронимающий нас, настигающий.
И хотя кажется, будто восстала она из гробницы,
Говорит она только о весне и о лете
Она наполняет радостью тело,
Она зажигает улыбку.
 
Я слушаю ее. Это просто человеческий голос,
Рассекающий рев жизни и сражений,
Грохот грома и болтовни бормотанье.
 
А ты? Разве ты не слышишь?
Она говорит: «Наказание будет недолгим».
Она говорит: «Прекрасная пора все ближе».
 
Разве ты не слышишь?
 
 
 
 
Сказка
 
 
Так уже бывало много раз
Мужчина любивший женщину
Так уже бывало много раз
Женщина любившая мужчину
Так уже бывало много раз
Женщина и мужчина
Не любившие тех кто любил их
 
Такое возможно только раз
Всего один раз возможно
Женщина и мужчина
Любящие друг друга.
 
 
 
 
Робер Деснос
 
 
Родился в Париже 4 июля 1900 года.
Умер в Париже 13 декабря 1924 года, в день, когда написал эти строки.
 
 
 
 
Букет
 
 
Три мысли три мака три заботы
Три ноготка  три розы три гвоздики
Три розы для моей подруги
Три гвоздики для моего друга
Три мака для девочки грустной
Три мысли для моего друга
Три заботы по мою душу.
 
______________
[1] Непереводимый каламбур: французское слово “soucis” означает одновременно «ноготки» (цветы) и «хлопоты, заботы». У Десноса оно используется в этих двух значениях в конце первой строки и в начале второй.
 
 
 
 
Чары ночи
 
 
Когда вверяешь свое тело чарам ночи,
Тебе чудится, будто плывут за окном
Далекие лица всех, с кем был знаком.
Где носило тебя? Где скиталась она, и где будем мы?
Время всё отменяет и возрождается вновь,
Нас, прохожих, не удостаивая ответа.
Те цветы, что сорваны дыханием забвенья,
Пустили корни далеко отсюда, в новых землях.
Мы чувствуем их сияние в свете учеников,
В непривычном акценте, в бессмысленном жесте.
Все они увянут в свой час быстротечный.
Эти глаза погаснут, как два фонаря,
Что исчезают на тропе, ведущей в чащу.
Эти глаза появятся вновь, мы увидим их темные круги.
Вы можете почувствовать их взгляд, но это не они.
Жизнь пересекают бесцельно блуждающие призраки,
Издалека нам чудится приближение друга,
Но вблизи только пар, бесполезный пар.
Скелеты в лохмотьях шутов в туманном бурлеске
Прочь прочь прочь я больше не боюсь
Того, что в реальности спрятана тайна.
 
 
 
 
 
Новобрачная Дама в маковом цвете
 
 
 
Новобрачная Дама в маковом цвете
Мужа спросила:
Какой нынче год?
Какой месяц?
Какая неделя?
Какой день?
И который час?
Муж ответил:
Года сорокового
Месяц июль
Неделя четвертого четверга
День славы
Пробил полдень
Прекрасный год, дивный месяц,
Очаровательная неделя, прелестный день,
Час услад.
 
 
 
 
 
Лежа
 
 
Справа небо, слева море.
А перед глазами трава и ее цветы.
Облако – это тропа в вышине,
Параллельная отвесной линии горизонта,
Параллельная движению всадника.
Лошадь несется к своему неизбежному падению,
А тот, другой бредет вечно.
Как все просто и странно.
Когда я лежу на левом боку,
Мне плевать на пейзаж,
Я думаю только об очень смутных вещах,
Таких смутных и таких благодатных,
Точно наш усталый взгляд, что пытается охватить
Целиком этот прекрасный летний день,
Вправо, влево,
Здесь и там,
В бреду бессвязном.
 
 
 
 
 
Песня плача
 
 
Песня перепелки – цветок улицы
Песня сороки – цветок леса
Песня волка – цветок вод
Песня любви – цветок ночи
Песня смерти – цветок гороха
 
Плач похмелья – плод рассвета
Плач объятий – плод глаз
Плач желаний – плод рук
Плач страстей – плод губ
Плач обо мне – плод времени.
 
 
 
 
 
Заклинание
 
 
И пусть никто их не догонит и не разлучит,
Пусть не разъединит ничто конька морского и сирену,
Сирену и конька морского,
Робера с Юкой,
Юку и Робера.
 
А если кто-нибудь попробует так сделать,
Пусть смертью будет наказан, хлебнет пусть горя,
Тысячу бед познает.
 
Их объятий и поцелуев,
Их слов и секретов
Их сблизивших тайн, их плоти
Пусть ничто не коснется
в своей красоте и младости,
в своем здоровье и цветении,
в своем счастье и в своей жизни
пусть как можно скорее они соединятся.
 
 
 
 
 
Словесность
 
 
 
И я изящные стихи хотел бы сочинять,
Под стать тому, что сам читал, когда был школяром,
Когда, ополоумив, вверх ногами мог плясать,
И грезы в голове моей ходили ходуном.
 
Но пересчитывать слова и слоги сочетать –
Труд тяжкий муравья, а мне, признаться, не досуг.
Латынь, китайский и фарси не выучу опять,
Мне не поможет даже сон, услужливый мой друг.
 
Писать я буду, так же плохо, как и говорю.
Так пусть же некий грамматист, свою рассеяв тьму,
Меня клянет за то, что я неверен букварю, –
Моей науки не постичь при всем усердии ему.
 
 
 
 
 
Свет ночей моих Юка
 
 
Ты помнишь ночи, когда ты появлялась
В прозрачном прямоугольнике стекла моей двери?
Как ты вырастала из темноты моего дома,
Как ты падала в мою постель, точно большая птица,
Которой надоело пересекать океаны, леса и равнины?
Ты помнишь свои спасительные слова?
Ты помнишь слова моих приветствий,
состоявшие сплошь из признаний в любви?
Нет, не помнишь,
ибо то, что совершается сейчас, не нужно помнить.
Сейчас ночь,
Ты приходишь, ты приходишь, ты падаешь в мою постель,
Я, слуга твой и твой покорный защитник,
Подчиняюсь закону твоему, а ты любви моей покорна.
Уже полночь уже полдень
Уже четверть второго ночи
Уже половина третьего ночи
Уже полночь или полдень
Уже звонит полдень
Всегда звонит полдень по моей любви
По нашей любви
Все звенит все дрожит и твои губы
И в мою постель ты падаешь между полуночью
И четырьмя часами утра, как большой альбатрос,
Что вырвался из шторма.
 

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS