Комментарий | 0

Лёгкие линии

 
 
 
 
 
 
 
***
 
Я не увижу ласточек под потолком,
Акварелью рисуя в потемках весенние ливни.
И когда душа моя полетит голубым мотыльком,
Не угнаться ей за всем этим,
Скользящим в рассеянном свете
Летне-осенне-зимнем.
 
И когда поутру я проснусь
опрокинутым на спину черным жуком,
Беспомощный и смеющий шелохнуться,
Я не увижу ласточек под потолком.
Даже если вдруг повезет,
И пугливой стайкой по дому они пронесутся,
Распознать не успею их бархатно-мятный полет…
Вот о том и грущу, не давая векам сомкнуться,
Третью ночь напролет.
 
 
 
 
 
 
Мотив
 
 
Из Эзры Паунда
 
 
Я слышал, ветерок, меня искавший,
Бродил в безмолвных чащах, одинок.
И видел я, как ветерок, меня искавший,
В тоске носился над безмолвием морей.
 
И вот я день и ночь бреду сквозь чащи
И путь держу я над молчаньем вод,
Где прежде побывал меня искавший
И мной искомый ныне ветерок.
 
 
 
 
 
Между землей и раем
 
 
Между землей и раем – пространство, освоенное
Мыльными пузырями, бабочками, пернатыми…
Первыми проникают туда павшие воины
И, как ни странно, поэты. Возня с аэростатами,
Самолетами, боингами – ни к чему. Не эти
Средства нужны человеку для преодоления
Того, чем мы связаны с нашей цветущей планетой
И что по привычке зовем земным притяжением.
Но Небеса притягивают не меньше. Об этом
Говорили многие; среди прочих, пилоты,
Шизофреники, мистики и все те же поэты
(Замечу, лишь первые пользовались самолетом).
«Куда ж нам плыть?» – вопрос поставлен неправильно.
Куда нам придется лететь? Небо такое огромное.
Когда бы ученые или теологи нас направили,
Указав нам путь в облаках. Но в их трудах только темные
Рассуждения. А, рассуждая, мы опускаем
Крылья. Мы смотрим вниз, себе под ноги,
Помня случай с Фаллесом. Недосягаем
Для рассуждающего небосвод. И  все-таки…
И ему предстоит умирать, а значит – лететь
Вверх, сквозь ионосферу, на бешеной скорости.
И сия перспектива, иных вдохновляющая петь,
Вынуждает его вспоминать о нечистой совести,
О тяжести приобретенных знаний и совершенных грехов,
От бремени коих так трудно освободиться.
И лишь сочинитель возвышенных чистых стихов
Способен не только унижаться и возноситься,
Но летать и падать…
 
 
 
 
 
Легкие линии
 
 
О стигматах писал,
Или, может быть, мне это кажется...
Ощущение боли
В руках настигает врасплох.
Начинающий труд
Не заметит, как вскоре окажется
Перед звездною бездной –
Таков неизбежный итог.
 
О пустых небесах,
Отражающих вялые сумерки,
Я писал, и о том,
Что качели скрипят в тишине,
Утопая в траве,
Как в разлившемся лавою сурике,
Наконец, о тепле
И о теплом колючем кашне.
 
Перепутано все,
И вокруг не осталось ни святости,
Ни пустого угла
Для бесстрашного плаксы, но ты…
Ему нравишься ты,
И для пущей ребяческой радости,
Заклинаю тебя
Довести эту боль до черты,
 
За которой покой
Поспешит к вам щеками прижаться,
А страдания все
Превратятся в затычку во рту.
И из горла душа
Не сумеет на крыльях подняться,
Унося за собой
О тех линиях легких мечту.
 
Я о них не писал,
И той легкости пепельных линий
Я не знал никогда,
Утопив дивный образ в листе,
Где тот сгинул, как жук
В столь коварных соцветиях лилий.
Я подобен ему,
На провал обреченный везде.
 
О стигматах писал –
Это точно. О линиях легких
Вспоминал только что:
До сих пор их набросок в руке.
Не забыть никогда
Чудных линий, равно далеких
От меня и от вас,
И оставшихся в этой строке.
 
 
 
 
 
***
 
 
Терпенья нет, как нет и сожаленья
В перебирании муара листопада,
И в поисках к нему определенья,
Я забываю, что мне делать надо,
Зачем все это, и к чему ограда
Вокруг меня и моего шезлонга?
О том могу раздумывать я долго...
……………………………………
 
 
 
 
 
Видны ли там кипарисы?
 
 
Пятый год считают закаты
Моряки под началом Улисса.[1]
Россия, Итака... пенаты...
– Видны ли там кипарисы?
 
На парусе – тень Телемака.
А в трюме бесчинствуют крысы.
Пенаты... Россия, Итака...
– Видны ли там кипарисы?
 
От пенья сирен обессилел,
Седой на исходе круиза.
Пенаты... Итака, Россия...
– Видны ли там кипарисы?
 
Скитанье... Томленье... – Видны ли
там зыбкие милые тени?
В тени кипариса мы плыли
Россия, Итака – ступени.
 
Не паруса тень – кипариса,
Не волны, не стоны – ступени
Вели нас к пенатам... Улисса 
Скитанье, томленье, старенье...
 
 
 
 
 
Опыт о пилигриме
 
 
Мир предстает в этой сутолоке быстротечной
Таким, как он дан в ощущениях пилигрима:
Не объективный – непознаваемый и бесконечный,
Но ограниченный горизонтом и обозримый.
 
Я недавно постиг очевидную закономерность:
Не время пытаемся мы обмануть, а пространство.
В странствиях неощутима его безмерность,
Смену места вынести легче, чем постоянство.
 
В странствиях мы забываем, как мало – ничтожно! –
Отведено нам, под ливнем стоящим над бездной,
И изменить положенье вещей невозможно:
То, что когда-то возникло, однажды исчезнет.
 
Мир, позабывший себя в суете бесконечной,
Каждую вещь или тварь принуждает к движенью.
Так по законам Небес совершается вечно:
Все неуклонно стремится к уничтоженью.
 
Лишь пилигрим, геометр ускользающей дали,
Рано постигший, что мир сей подлунный – дорога,
Не успевает предаться вселенской печали,
Не призывает к ответу незримого Бога.
 
 
 
 
 
Боль во сне
 
Из Роберта Фроста
 
 
Я удалился в лес, где угасала
Неспешно песнь моя, поглощена листвой.
И в этом сне был явлен образ твой:
Ты долго озиралась, размышляла
У кромки леса, но желанье усмиряла
Войти в него; качая головой,
«Нет, пусть исправит сам проступок свой», –
Казалось, ты неслышно повторяла.
 
Я был поблизости, поверх ветвей глядел
И видел все, но сам остался незамечен.
И боль сладчайшую тогда я претерпел,
Таясь и избегая нашей встречи.
А твой приход лишь доказал еще раз мне:
Решиться трудно, устоять – вдвойне!
 
 
 
 
 
Проигранное королевство
 
 
Датчанам, павшим в 1940-м,
и не только
 
 
Еще один, павший бесславно,
Маленький хрупкий датчанин…
Подло противником ранен
В беззащитное сердце.
Испуганными друзьями
Оставлен на поле брани.
Как сломанная игрушка,
Призрак забытого детства.
Оплакивает, умирая,
Проигранное королевство.

Плывет он в ладье Харона.
Все ближе сумрачный берег.
Принц датский выходит навстречу,
В руках его светится череп.

А рядом тщедушный философ,
Тревожный и чуткий, как птаха,
В помятой сорочке из ситца
(Почил задолго до краха).
А рядом – сюртук мешковатый:
Сказочник бледный, носатый,
Он женщин и здесь сторонится,
Став зыбким облаком праха.
Глядя в их темные лица,
Мертвый солдат восклицает:
«Не будь я смертельно ранен,
Не сдал бы врагу Копенгаген»

Не быть – вот выбор солдата.
Шагнуть отчаянно в пламень,
Как в рассказанной кем-то когда-то
Сказке, памятной с детства.

Как оловянный солдатик,
Проигравший свое королевство.

 
 
 
 
 
Puer Aeternis[2]
 
 
Смех, вымысел, воздушный поцелуй,
Снег, шелест, шепот, ласка, вдохновенье,
Миг счастья, птичий пух, журчанье струй,
Стихотворенье, лепесток, вздох облегченья –
 
С чем мне еще себя сравнить? Я невесом
Как междометье, плоть моя нежнее плоти
Июльской радуги; вот, бабочкой влеком,
Я закружился, опьянел, уснул в полете.
 
Я легкая пыльца тех дивных снов,
Что видятся на даче спящим детям.
Для ангелов желанный я улов –
Как рыбаки забрасывают сети,
 
Меня мечтая отловить, но я хитер!
Никто, как я, по свету не скитался.
Не раз посеян мною был раздор.
Я Экхарту в видении являлся
 
Нагой, залитый солнцем. Томас Манн
Послал меня к бедняге Ашенбаху,
И я сгубил его; весельем диким пьян
Внушил влеченье к сладостному краху
 
Уайльду. Я – беспечность. Я успех,
Кружащий головы, капризный случай.
Я – дух ребячества, бесхитростных потех,
Мой друг – беспутство, враг – благополучье.
 
И только запах ветхого тряпья,
Тлетворный дух дряхлеющего тела
Меня способен отпугнуть. Бесстрашен я,
Нет безрассудству моему предела.
 
Но вот с Небес Господь меня зовет:
«Мой мальчик!» Я на зов спешу, смиренный,
И в Мировой Тоске меня Он ждет –
Лишь я могу развеселить Творца Вселенной!
 
 
 
 
 
Алиса в падении
 
 
«Ай! Ого-го!» Темно-синий бархатный купол
Раздувшейся юбки сделался вдруг парашютом.
«Я, наверно, похожа сейчас на одну из кукол
Marry N… До чего удивительное паденье!
Наш Додо – вот чудак! – всегда как-то странно шутит…
Что это там? Ой, гляди! Это ж банка с вареньем!
Вниз полетела… так же неспешно и плавно.
Разобьется? Лишь бы не шлепнуться на осколки…»
 
«Как долго лечу!
Кружусь, словно перышко…» Колокол юбки.
Задравшись, подол, как волна морская, коснулся
Мягких вишневых губ.
Всколыхнулось смущенье:
«Те, кто там, внизу, могут видеть мои панталоны…»
 
«Ну и нора! Дна не видно. Насквозь всю землю
Вот-вот пролечу и вылечу с той стороны,
Где вниз головою разгуливают антиподы,
Где маленький Принц беседует с мудрым Лисенком…»
Там, на южном полюсе, гнездышко свил Искуситель.
 
Каждый 3-й мой сон – ее медленное паденье,
Как круженье крылатых семян на ветру осеннем…
И пока она тихо парит, я лишен вдохновенья
И не должен придумывать новые метаморфозы.
И пока она тихо парит, я признаюсь, читатель:
Не нужна мне Небес благодать, ни единою долькой
Существа не стремлюсь я к Нирване,
но стать бы однажды
Улыбкой лукавой невидимого котяры,
Чеширского котика хитрой улыбкой – и только…
 
 
 
 
 
Невидимка
 
 
Хоть мы с тобой не виделись давно,
С тех пор, как стал ты невидимкой,
Храню я образ твой, как редкое вино,
И дорожу им, как старинной скрипкой.
 
Известно мне, что ты уже не тот
Натурщик, раздевавшийся за деньги, –
Невидимая кровь в тебе течет,
Но всё ж немеют шея и коленки.
 
Хоть я стремился миг запечатлеть –
Прекрасный, безобразный – не суть важно –
Я понимал, что ты не сможешь умереть,
Исчезнуть – это да, печально, но не страшно.
                                                                    
О, да, ты был давно готов к тому,
Чтоб перейти в «Великое Быть Может»,
Перебежать, перемешать со светом тьму,
Забыв тот срок, что уж тобою прожит.
 
Избавиться от плоти трудно, хоть
Ее ты перемелешь в мясорубке,
Под пресс или в духовку сунешь. Плоть
Изменит качество, а вот исчезнуть – дудки.
 
Пусть я не знаю, как ты будешь жить –
Я за тебя спокоен, но не больше,
Чем за себя. Мою судьбу сложить
С твоею невозможно, нет. И всё же...
 
И всё же я не знаю, почему
Таким как ты прижиться в мире трудно,
Проснувшись, в тело возвращаться, как в тюрьму,
И чувствовать свою вину подспудно.
 
Представить эту боль – не без труда,
Задним числом, не очень понимая,
Как это удалось тебе тогда,
Как смог ты это сделать, исчезая...
 
Тебя утратить – означает заболеть,
Пленившись тем, что больше не увидишь.
Тебя приняв за собственную смерть,
Однажды исцеляешься и гибнешь.
 
Хоть мы уже не встретимся – пиши,
Невидимых чернил секрет я знаю,
А чтоб писать достаточно души,
И может быть, уже ты пишешь где-то с краю.
 
 
В оформлении страницы использована графика Василия Кандинского.
 
 
 

[1] Другой вариант:
Аргонавты... Морские пираты...
Спутники Ноя, Улисса...
[2] Вечный мальчик (лат).

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS