Рейтинг публикаций

"...саратовцы к ссыльным относились с опаской и без симпатий. Они заняты были чем-то другим – не политикой и уж во всяком случае не литературой. Чем же? Я не улавливала. "День да ночь – сутки прочь". Ходили они "на службу", "зарплата", а не работа; дома они о службе почти не поминали, дома жили какою-то странною смесью церковных и советских праздников; "перед праздниками", "после праздников"; да еще истово "справляли" именины и дни рожденья... Я же с детства привыкла, что кругом работают, работают страстно ("литература отпусков не дает", говорил отец); меня и братьев Корней Иванович сызмальства приучал работать..."

Понятно, у каждого свой небосклон, не меньше чужих всеохватный и многоцветный. Да только можем про то не узнать, пока какой-то чужак не возьмёт нашу голову и с силой её повернёт: «Да ты только взгляни, что там внутри у тебя творится!» Без таких понуканий, что зовутся «эстетические впечатления», наш внутренний мир останется банковским вкладом с утерянным шифром.

Потом нагнало снегов и морозов, и в ожидании летних даров узнал я, что мне уже стало за тридцать – и впору что-то кому-то дарить самому. Накатанная колея твердела, принимая в себя новую ношу – Дело Всей Жизни. Кто-то, может быть, думает, что нужно его искать и выдумывать? – надобно только жить и ждать – и всё само по себе сойдётся как миленькое! Так у меня и вышло: заимел я в чужбинном доме свой письменный стол. Подарок жены, желавшей мне просто сделать приятное. Удобный, вместительный, стоял этот стол у окна с видом на лес, холмы и синие дали за ними. Как же такой стол и без писанины на нём?! (...)

Осмысление истории не по Марксу или Карлу Попперу – это осмысление по Экклезиасту. Всё что ни есть у людей и пребудет – это всё уже было – и со всей новизной и прогрессом вернётся снова к тому. Спокон веку стремимся к чему-то, мечтаем о новом и ради того шатаем и рушим что есть и тешим себя, что если не в этот, так в следующий раз обязательно выйдет! Историю творят небожители – а может идёт сама по себе – а может замешан здесь кто-то из нас, да только уж очень себе на уме... Нам сие не узнать, да это и к лучшему. Но если хотите, творите историю сами – в сплочённых и шумных рядах, за ради счастливого общего завтра. А если надоест и заподозрите тут неладное, уединяйтесь и вникайте в истории смысл в личном своём отрешённом сегодня. И задним умом прохладите себя – прозрейте во всех на сегодня сплочённых рядах завтрашних соперников по дележу. И пусть строится всякий Храм Единения с оговоркой в проекте его скорого ветшания, затратных ремонтов и быстрого сноса неблагодарными потомками.

Вечерами этот фонарь освещает ветки, окрашивая их червонным золотом. Это такое счастье — дерево в окне, и вдвойне — если рядом ещё и фонарь. Особенно это красиво зимой, когда зелёные ветки в снегу серебрятся в фонарном свете.
А птички — голуби, синички, воробьи, сойки, которые облюбовали мой вяз и весело чирикают на нём по утрам… Я просыпаюсь и первое, что вижу — зелёные ветки, тянущиеся ко мне, как руки, облепленные воробушками. Всего этого меня хотела лишить стоящая внизу армия головорезов с пилами наизготовку.

...А судьба, желая меня развлечь, подсунула срочную ручную работу, не сообразивши чисто по-женски, что через день мне надолго к таким отбывать! Работа же состояла в вычерпывании скольких-то десятков вёдер воды с жидкой грязью из ямы с прохудившейся трубой. Я черпал, черпал – перед глазами маячили тезисы Канта: «Мы почерпаем наши знания из наших апперцепций, а также и аппрегензий...»

...Не всесмирение Толстого, не просвещённый европеизм Чаадаева, не почва и крест Достоевского. И уж, конечно, не глиняный колосс насаждённого дутого социализма. А также и вряд ли то, что имеем сегодня – прибыльная для одних олигархов площадка нефтегазодобычи, с забором из ядерных боеголовок. Страна, что столько уже своего отстояла – и дай ей Бог навек отстоять себя и свою Сибирь, что уже тянутся чьи-то лапы поделить её на всю мировую либеральную шушеру – эта Россия пошла из глубинки своей, из деревни – и худо ли бедно исстари скреплялась её невысказанными заветами.

Теперь самую малость о второй моей отвлечённой проблеме. На ней, вместе с первой «Как может быть, что я там только что был?..» балансирует вся моя шаткая философская пирамида. Породило эту вторую не природное впечатление, а долго копимое недоумение: «Что же это по сути такое – вся окружающая нас предметность?» Ясное дело: мы знаем всю эту вещность, поскольку с ней выросли – и различать-прозывать её научились у взрослых. Но в давнее время люди что-то тут заподозрили и применили к этой пестроте умственную операцию под названием «вглядывание» или «вникание в сущность». Знаменитого Сократа результат сего акта обескуражил.

...То был год перелома, перевала, высшей отметки в географии жизни. После него пошло кружиться и ускоряться моё уходящее лето – и понеслось, понеслось суматошно... А раньше весь мир лежал под ногами в низу Эвереста: лёгкое кислородное голодание... триумфальный флаг на высоком сугробе... фото на память с узкоглазыми проводниками... Но очнёшься, бывало, душным тревожным утром, и вспомнится вещий сон: ночной вокзал, скамья в пустом и тряском вагоне – и за тёмным окном ты сам в его отраженье – в нескончаемом пути в никуда.

Живя в селе, будешь знать соседа, как себя самого: для того заходи к нему в дом, как к себе самому – и чтоб ничего от твоего глаза там не сокрылось. А в большом городе всю жизнь могут прожить, как англичане – дверь в дверь – но так и не быть знакомы, коль не представило их один другому третье лицо. И вот посерёдке меж тем и другим моя малая родина – наш городок на берегу лимана неподалёку от моря – неприметный, но исторически тёртый калач. На мысу средневековая крепость; от неё расходятся веером улицы с домиками и садами, с мостовыми из тёсаного камня; берег в старых причалах и молах – а ближе к морю крохотный, почти игрушечный, но всё же крупнотоннажный порт.

Но если и есть нездешний свет за чертой бытия, не осенить ему нас, пока не научимся смотреть в глаза своему Я – и страшиться из этих глаз ползущего к нам запредельного мрака. Всё внешнее и грозное, что есть в этом мире – на нас наступающее и понемногу нас из себя выжимающее – это только личина нашего внутреннего – нашей памяти и совести, безгласных лишь до поры.
«Не оттого люди ужасаются мысли о смерти, что боятся, чтобы с ней не кончилась жизнь, но оттого, что смерть показывает им необходимость истинной жизни (а как по мне, и искреннего само-сознания), которой они не имеют» (Лев Толстой, «О жизни»)