Рейтинг публикаций

Я мыслю, но это не значит, что я существую. «Меня нет» – вот истина моего времени, понятная, принятая сознанием, уместившаяся в нем. Не абстракция, не парадокс, не метафизика, а неизбежность.

Есть вещи, о которых никогда не говоришь и не пишешь потому, что считаешь их само собой разумеющимися. И есть вещи, которые полагаешь личными своими открытиями, грандиозными ли, мелкими ли, но - открытиями, чем-то сугубо индивидуальным и оригинальным

Снаружи Отто казался чертовски мрачным типом, но внутри у него жила тысяча белых бесят, и женщины это чувствовали.

Как просто, оказывается, вызвать отвращение к тому, что любишь….

Питерская писательница с сексапильными инициалами, захватывающими дух, настоящая волшебница. Что она делает словами, каким сладким и ароматным веществом их обмазывает, когда склеивает, я не знаю. Но выходит всегда так здорово, что дух захватывает. Если, конечно, на её, ММ, волну настроишься - закипающего мёда с запахом арбуза. Впрочем, <Кум королю> не совсем обычный для ММ текст, в котором она сдерживает свои стилевые игры, отдавая предпочтение внятно изложенному сюжету. Который, как это всегда у ММ бывает, стремится разомкнуться в бесконечность, забывает закрыть вторую скобку.

Америка впускала иммигрантов – хороших иммигрантов, образованных, работящих, спокойных, вышколенных годами советской власти

Черт страшен не тем, что рогат и черен, а тем, что собственного лица не имеет. Это идеальный образец конъюнктурщика, который всегда «в первых рядах», без колебаний колеблется вместе с линией партии, азартно следит за спорами и дебатами

Родился на родине, делал приборы, // включал на досуге небесные хоры, // уехал, приехал, опять опоздал, // сбежал из медпункта, попал в арсенал.

В первой главе романа мы знакомимся с бывшим советским человеком эриком, уже давно живущим в странах капиталистической демократии. Эрик возвращается на историческую родину. Путешествие это оказывается не только вглубь дикого пространства, но и вполне прирученного эриком времени - дорога <домой> всколыхнула в нём многочисленные воспоминания о радостях и мерзостях коммунального общежития. Впрочем, радостей в памяти осталось больше - со временем негативные ощущения стираются, и вот уже последнее лето детства кажется белым и пушистым. Несмотря на то, что после него, изгнанный из рая, ты оказываешься на жёсткой и негостеприимной земле.

Я боюсь всего этого в маме. Да, моя мать умела быть нежной со мной. Играла в мои игры, читала со мной мои книжки – так, как играют и читают дети. И тут же – из-за пустяка – обрушивала на меня столько презрения, чуть ли не ненависти, что и мне тогда было понятно: «Как можно так – к ребёнку, к своему ребёнку? Как можно говорить ему – такое?».

Жена – как на ниточке – дернулась следом, безвольная, жалкая. Она как-то вся надломилась, даже ноги от бессилия стали похожи в букву «икс». Так и плелась за ним…

Толпа на плацу – разделочной доске, очерченной чернотой, двумерном днище в топкой мягкости. Суммарная плотность функциональных жизней. Племенной строй человекнувшихся в контрастах небесных спектров.