Рейтинг публикаций

На крыльце супермаркета милиционер задерживается, чтобы покурить. Через минуту к нему присоединяется менеджер. Оба стоят и молча пускают дым.

Наутро атаман продолжил свой путь домой, но не один – цыганку, ведьму молодую к себе в седло он посадил. Не мыслил более он жизни своей без чёрных её глаз, без смеха звонкого и ласк. В душе и сердце перекрыло, туманом сумеречным, серым его сознание заволокло, из памяти вдруг стёрся образ коханой дивчины...

Не прошло и жалкого миллиарда лет по местному времяисчислению – с тех самых пор, как я выблевал этот неказистый мирок, – а жизнь в нем мне уже порядком приелась. Нет, конечно, люди довольно забавные существа, и в качественном плане они значительно превосходят всех прочих тварей. Думаю, причина здесь еще в том, что в первый раз я творил их под действием вдохновения.

...глаза ее смотрели на Энчо ласково и со смешливым упреком – такой большой, а без гармошки – ну, не надо бежать за вагоном, ну, не...
Последние аккорды «Прощания славянки». Навязчивый ужас расставания.
После отъезда Итаки Энчо дал обет трезвости – он хотел еще увидеть её, он хотел приехать к ней мужчиной, как можно более достойным её любви, вино может этому помешать.

...было тесно и уютно! Всюду мелькала разноцветная жизнь! Полоски, кружочки, блёстки, шипики, усики и всевозможные глазки – кишмя кишели кругом! Жемчужницы, разинув свои домики, чванились великолепным жемчугом: белым, как молоко, розовым, как утро и чёрным, как ночь. Медузы томно кружились, изнемогая под тяжестью своих изысканных платьев. Креветки, звёзды, коньки и ежи, и ещё какая-то неопределённая, недовылупившаяся, разбитная мелочь, и с ними пара осьминогов, преодолевших чернильную злость – все кувыркались! все веселились повсюду! Ах, если б здесь, в подводье, запеть бы хором!

Оказалось, в России особое отношение к странникам: блюстители порядка, редко попадавшиеся на пути, ни разу не поинтересовались нашими бородатыми лицами; нам мало когда удавалось ночевать на природе в одиночестве, нередко находился хозяин или хозяйка, которые устраивали нас на ночлег, прося только молитв и каких-то записок. Большегрузы сами останавливались против нас, предлагая подвезти...

Все получилось само собой.

...словно им вкололи чрезмерную долю промедола.

То ли ухари, то ли беглые, с пересылки – никто здесь не спрашивал, кто, что? Гуляй, пока не хватились. Длинноволосы, грязны, бородаты – ну, выходит, монахи, а более спроса нет.

Когда Макабр увидел на утреннем ноябрьском небе черную звезду, он поднял ворот повыше. Неясные, неотчетливые и едва угадываемые знаки обрушивались на него в последние дни. Стая мертвых ворон на балконе, дверь лифта, измазанная светящимся фосфором, а главное и наиболее наталкивающее на размышления – застрявший в проеме фрамуги сосед

"...Без родины все болеют, вы не знали разве? Толстеют, худеют. Русские люди очень плохо переносят заграницу, если только совсем бесчувственные, то сразу привыкают, но обычно, все-таки, – нет.”

Роман перевели на пять языков и напечатали в двенадцати странах, но не здесь. Здесь его самого, автора, начали выслеживать, вынюхивать, выкуривать из норы анонимности, чтобы прикончить. Но он не дался. Взял имя Евграф – «пишущий хорошо» – и залёг на дно. Кто он, где он, зачем он, сам порой не помнил.