Рейтинг публикаций

Для премии под знаменем президентских грантов по культуре да ещё патриотической направленности (!) в противовес ультра-либеральному «нац-бесу», многие лауреаты и организаторы которой к этому времени уже числились в списках минюста иноагентами, столь большой интерес к ней был естественным. Хотя… уже тогда мне показалось странным объединение в одной номинации и вышедших книг за последние два года и рукописей. Конечно, членам жюри рукописи были доступны, а читателям? Не менее удивительным был и состав жюри: прозаиков судили прозаики, поэтов – поэты. И над всем этим возвышалась фигура председателя жюри Н.Ф. Иванова, полковника налоговой полиции в прошлом. Сразу возник, по крайней мере у меня, вопрос: а где КРИТИКИ?

Кадры – специфические. Крупные планы, интересные ракурсы, насекомые, бесконечные нюансы голого, слегка прикрытого тела, растирание пряностей, но без намека на дразнения или желания. Все очень естественно, словно снято не среди людей, а среди мирных и любящих друг друга животных.

Эмпатия 2-го рода вместе с Волей – это и есть Русский Крест.

Для большинства этот, с позволения сказать, зачёт был пустой формальностью. Но только не для моей особы. Надо сказать, что в группе меня не любили. До этого зачёта я об этом не подозревала. Жила себе тихо своей внутренней жизнью и никого не трогала. Как-то так получилось, что я ни с кем из этой группы близко не сошлась. Это ведь происходит обычно само собой, не подойдёшь ведь, не скажешь: «давай дружить».

Мне помогает – просто знать, \ как ты бросался на кровать, \ как просыпался утром рано \ и за пейзаж хватался рьяно, \ чтобы до точки распознать, \ где форте охры, где – пиано... \ И невозможно не грустить, \ и нужно всем и все простить \ за то, что, без ума и босый, \ там, где к утру созрели росы, \ любил Ван Гог ходить-бродить.

Интересно, как художественный мир: то, чего никогда не было в реальности, – разрастается, превращаясь в огромный космос, и, волнуя бесконечное количество людей, продолжается в творчестве других.
Вновь и вновь звучат куплеты Мефистофеля, и внушительный, с великолепным гримом, завораживающий Шаляпин поражает снова и снова.

Если спросить себя – за что я так любила его столько лет, что в нём такого нашла? – я вспоминаю того мальчишку на школьной перемене и весёлые искорки смешинок в его глазах, и как мне тогда хотелось заразиться их весельем и беспечно смеяться над своей жизнью. И это всё?! Да, всё. А больше ничего и не надо.

Ничего не хочу знать! \ Жизнь хочу почувствовать, \ Как в детстве опять.

...главное, что нужно знать про наше будущее. Как таковое оно для нас не только закрыто – оно для нас пусто, неважно и безразлично. А что тут подлинно ценно – это наше, у каждого порознь, представление будущего. Наши текущие и сколь угодно шаткие планы, наши обрывочные мечтания и наши кургузые понятия о том, чему должно бы некогда сбыться – хотя бы то было и курам на смех. Однако ж из этих смехотворностей и копится у каждого из нас та самая библейская вера, что может сдвинуть и горы. И таки мы сдвигаем горы верой своей – но только не современные нам, а те, что некогда украсят собой (в нашем уме) облик Земли. В этом ходе мысли мы абсолютно неопровержимы. А значит и в некоем смысле всесильны, и даже в чём-то равны небожителям.

Разочаровал их мой Рембо, представший им «в отрыве от исторического контекста». Да вот, представьте себе, гений на то и гений, что творит в большом отрыве от всех и вся, вырываясь из любого контекста, в том числе и исторического.

Философ конкретики, Мамардашвили разбил интересный сад трудов, сияние от которого не меркнет.