Рейтинг публикаций

Я люблю Москву. Для меня не Россия родина, а Москва родина. Я не тоскую по языку русскому, а по некоей определенной ситуации – друзья, институции, темп жизни.

Комментирование Платонова всегда будет иметь больше недостатков, чем достоинств. Это не значит, однако, что оно бессмысленно, тем более что и по сей день не пропадает ощущение, что о Платонове написано не так уж много.

запомните, основная консольная команда для обновления ресурсов звучит так: водка, а потом уже идут, соль, спички, стратегический запас авиационного керосина и корм для любимой канарейки.

Иногда я просыпаюсь с петухами, но чаще – когда куры спать укладываются.

сгорела телебашня. Тоска охватила горожан, оставшихся без окна в мир.

Человекобез-образный // Человеко-бесподобный // Лев-поэт милостью божье-человечьей...

какое-то непонятное беспокойство беспокоило бывшего учителя географии, какое-то тревожное чувство тревожило некогда большого любителя дальних пеших походов

Когда я попросил Веру Павлову дать в <Топос> стихи, она сначала думала о какой-то тематической подборке (гм, какие тематические подборки могут быть у поэта Павловой, когда в голова одна любовь, любовь да нега...), но потом просто прислала связку своих самых последних текстов - лирический, типа, дневник, эпизод жизни (стихи же, как мы теперь знаем Вера сочиняет всегда), кусок дымящейся повести... Какие, какие, говорите, подборки? Да вот такие!

Уже нет как бы для нас самих, но так, что они вот исторические, как бы мёртвые, по факту сдают на права 83=11 раза 63=9 года чтобы тут же отдать за нарушение нетерпения как светофора, а мы, такие сякие, что знаем то и лепим, и нет в нас ни причин ни следствий, будто у птиц да и ответа, одна до поры неясной

Он подвел меня к настенному зеркалу в передней. Из него прямо в глаза мне уставился абсолютно белый, покрытый испариной безумец. – Я принесу вам воды, – Сенчин удалился, оставив меня наедине с собственным отраженьем и страхом, взявшимся за меня с новою силой.

В четверг, в девять сорок утра, я – злой, заснеженный и прошитый насквозь, кажется, всеми ветрами мира, гулявшими нынче по Питеру – вошел во двор дома, указанного Беглицким. Меня встретили мрак, вонь, тлен – в общем, повсеместная разруха, свойственная глухим и бедным дворам.

Мы долго прощались с новыми знакомыми, я заказал еще текилы, выпили с Джеком на брудершафт: он понятия не имел о подобных церемониях. По его мнению, безумца на трехколесном велосипеде звали не Робертом, а Гарольдом. Мы попытались поспорить, но доказать друг другу ничего не могли. Мой новый приятель уверял, что у того на велосипеде висит табличка с именем, я полагался на факт нашего личного с Робертом знакомства.