Рейтинг публикаций

Бессознательное - есть только более или менее сложная сеть следов, оставленных работой языка.

К кому из своих питерских знакомых не приду в гости - у всех в наушниках хрипит Том Уэйтс. Еще живя в Калифорнии и небрежно роняя имя Уэйтса в каком-нибудь разговоре, чтобы елейный мед полился в мои уши - <как тебе повезло, что удалось и сфотографировать его, и взять интервью> - поражалась, когда мои американские друзья говорили: who? как-как ты сказала? повтори? Том? Уэйтс? кто это такой?

Двухэтажный особнячок Сенчиных на Фурштатской, сознаюсь, произвел скорее благоприятное впечатление – невзирая на потрескавшийся фасад с отскочившей кое-где лепниной, облупившуюся краску и общий душок запустения (дружок мой, конечно же, все по-зайцевски преувеличил), дом еще хранил былое величие.

В письме меня удручают вещи, найти обоснование которым бывает затруднительно.

Крыша крыта красным железом. Подхватив полы пальто, я сажусь. Подтянув к подбородку колени, я наблюдаю, как дым уходит в небо из стоящих повсюду заводских труб.

Опять немного, совсем чуть-чуть захотелось умереть. Скажем, хотя бы на месяц или год – только чтобы на это время исчезнуть из жизни совсем. А потом… очнуться. И посмотреть, что ты потерял. Все-таки жить иногда хочется. Знать бы хоть что-то, ради чего тебе хочется жить.

Шесть рассказов из азбучного цикла "Сторож, богородица, ангел" (3): Гвардейчик. Компьютерщик Геник. Говоров из хора. Горчишники. Гроб в кустах. маленький Грузин.

Но собирала она не деньги, а внимание, участие, сочувствие, восторг, влюбленность – что угодно, любой свет, даже самый маленький лучик внимания, лишь бы он падал на нее.... она потеряла счет – любая крошка света была ей дорога, она никогда не была уверена – может, эта крошка – последняя

Уже давно горим не ярко. // И в нашем Болдинском окне // Седая осень патриарха // Гуляет тихо по стране.

В чужом городе просыпаешься долго и недоверчиво. В чужом городе просыпаешься легко и быстро. В чужом городе не хочется просыпаться...

Карен погрузился в воду. Лишившись звука, мир стал куда симпатичнее. Толщу воды преодолевали тела разной степени подтянутости. Руки шарили по дну бассейна. Карен тоже дотронулся до кафеля, ожидая чуда, что вот, под разбухшей от воды ладонью вдруг появится маленький кулон с ребристой цепочкой. Но чуда не случилось.

Как бы мы ни раскладывали поэтику Кутика на референтные составляющие (из желания понять его, а не объяснить), поэт остаётся со своим резким identity, отличным от своих отражений в чужих мирах. Кутиковская интонация как-то вмещает и пафос, и юмор одновременно, но это юмор, не выворачивающий пафос наизнанку, не противоположный глаголящей высоте.