Рейтинг публикаций

...лучше бы, конечно, чтобы этого визита не было. Он мне стоил, по словам Остапа Бендера, «веры в человечество». Я шла туда, как в храм, с цветами, думала: вот дом, где сам Галич бывал, а вышли мы оттуда – как помоями облитые.
И как отвратительны эти их тяжбы, делёжка наследства, архива. (Как тут не вспомнить у Галича: «А над гробом встали мародёры и несут почётный караул»).

Мне скучны были наши обычные дворовые игры, и я всякий раз изобретала новые. Однажды придумала игру "в смерть". На бумажках писались разные виды смерти, преимущественно экзотические: "умрёшь от укуса змеи", "погибнешь в войну", "убьёт молния" и т. д. Бумажки перетасовывались, и каждый из шапки вытягивал "свою смерть". Это щекотало нервы.

Этот вечер, эта поездка была – как очищающий удар грома, как молния, осветившая на мгновение мрак нашей жизни.

...Сегодня русский флот заперт в черноморских бухтах, но дядя Гога пишет, что и в 1944 году выйти за боновые ограждения было смертельно опасно. Тогда нужно было защищать корабли от мин, торпед и бомб. Сегодня добавились крылатые ракеты и беспилотные катера. Задача усложнилась многократно. Уже понятно, что сегодня самый современный авианосец не более, чем удобная крупная цель, уничтожаемая одной ракетой. Скоро флот изменится кардинально. Мы должны не отставать. Мы должны вырваться вперёд.
Кроме армии и флота, у России есть ещё два союзника: физика и математика, с умелыми руками вкупе. Хочется сказать: «Вставай, дядя Гога! За дело, за работу! Ты же наш украинский академик, в конце-то концов! Заминируй подходы к Кинбурнской косе так, чтобы черноморский бычок с одесского Привоза хвостом вильнуть не мог. Перекрой фугасами русло реки под Херсоном так, чтобы птица не то, чтобы до середины Днепра не долетала, а так, чтобы и четверти пути ей было много!

Каждый, кто посетит столицу Приморья в тёплый яркий день, скажет – курорт! Море, солнце, ветер, парус…

Сын обожал отца, но боли его не чувствовал тогдашней: был молод, девятнадцать лет, не предполагал, что через несколько месяцев папы, с которым столько говорили, гуляли, так философствовали, какой значил так много – не будет…

Нитки воспоминаний всё объединяют в целостность, и то, что больница была десять лет назад, не отменяет ощущения: вчера… Вчера: малышу было два, когда я попал, как раз день рожденья, писал эсэмэс: Телом в больнице, душою с вами… Тоска по малышу, ведь мальчишке сегодня одиннадцать. Хочется снова гулять с ним, крохой, носить на шее, читать ему… Хочется вернуть время, а оно, стремительное, уносится туда, где тебя нет...

Мне повезло, пригласили на ежегодно проводимую ярмарку «Российский фермер». Выставляю копеечный гончарный ширпотреб, ко всему этому китчу присовокупляю несколько работ, дающих представления о мастерстве и мастере. Шум-гам, разливанное море народу, на всех парах бежит одна из устроительниц, упреждая, что к нам идут важные гости.

Хорошие или плохие, но это неминуемо: «памятники» – свои. Даже если они откровенные чужестранцы.

Председателем делегации на знаменитую Генуэзскую конференцию 1922 года, где оказался Хемингуэй, был назначен Ленин, заместителем был Георгий Чичерин. (...) «...Франция была на стороне победителей и диктовала условия. Германия проиграла и должна была выплачивать значительные суммы, пряча индустриальный капитал. Проигравшие войну турки были готовы снова воевать с греками. Британцы были за мир, чтобы контролировать нефть в Арабских странах. Как пишут некоторые западные критики того времени, никто не хотел особо признавать мощь русской революции, но большевизма опасались даже больше войны. Британцы продолжали контролировать стерлинг, а многие англичане вели себя так, словно их колониальное прошлое не было позади. США вели себя невнятно, посылали в Геную послов, согласившись уничтожить часть своего флота, и на словах провозглашая демократию. Важнейшей проблемой было возрождение экономики».

...будет недурно, если появится воля власть предержащих перевезти прах Сухово-Кобылина и захоронить в России к 125-летию (2028) со дня смерти выдающегося драматурга и гражданина. Это признание живительного родника свободы воли и мысли было бы лучшим свидетельством памяти потомков одного из самых оригинальных драматургов русского реализма, великого сына России.