Рейтинг публикаций

Блеск строчек. Поражающая, снайперски-ювелирная точность.

...Достоевский запросил у Каткова неслыханную для себя плату — по 300 рублей за лист. Раньше тот платил куда меньше. Хотя «богатый» граф Л.Н. Толстой получал — и это хорошо помнил Достоевский — по 500 рублей за лист «Анны Карениной». У Достоевского выбора не было: как и в годы «каторги» у издателя Стелловского, да и у того же Каткова нужно было продавать работу вперед. Ни он, ни любой другой русский писатель XIX века, живший исключительно литературным заработком, на «богатство» рассчитывать не мог.

Парус вполне обеспечивал Катаеву место в пантеоне, и поэтическая тонкость некогда начинавшего как поэта Катаева сказывалась даже в названиях, которые он давал своим книгам.

Короткие белые стихи или Афоризмы Павла Алексеева я бы отнёс к жанру парадокса в чистом виде, но парадокса эстетического — когда существует лишь чёрное и белое, и почти невозможно их состыковать и добиться оттенков или цветного оттиска.

Некрасов в глобальной своей, классической поэме, не стремится сыскать ответа: давая скорбную констатацию как широкую панораму русской жизни: с дремучей нищетой, дьявольской несправедливостью, свинцом реальности – в определённом смысле растянутой на века.

Поэма создавалась до СВО, в период Минских соглашений, которые длились с 2014 года по 2022 год и постоянно нарушались украинской стороной. Призыв к миру обращен в первую очередь к украинской политической нации, направившей военную машину своего государства против русских Донбасса, отстаивавших свое право на язык, культуру и мирную жизнь.

Ольга Балла: "...люди, помимо многих прочих делений, делятся на эстетов и этиков: не жёстко, со множеством переходных форм. Я скорее этик – хотя с ощутимой эстетической компонентой. Но в моей персональной эстетической системе – не очень осознанной, большей частью интуитивной – категория красоты, пожалуй, не главная. Главная, кажется, – гармония: соотносимость, созвучность, соответствие".

Тёплый московский вечер накануне прихода лета. Страшного лета 2023 года. Войдёт в историю. Сто лет пересказывать будут изустно. Но сейчас не знаем, каким оно будет. Исайя писал понятно: «Скажите нам наше будущее, и мы будем знать, что вы – Боги».

Вот и вижу Вас за столом письменным: ни лампы, ни свечи, ни чернильницы, ни бумаги, ну, ничего, словно голая степь перед жутким бураном... Никаких приборов письменных, но как-то Вы пишите, и написанное не улетучивается в какую-то бездну, в каких-то татарских тартарах не пропадает. Как это? Что другое спросите — отвечу, а это не спрашивайте — не знаю, не ведаю. И стула нет — но сидите, да и стола, пожалуй, что нет, а какой-то утёс черно серебрится, и Вы на нём, его не касаясь. Вы в облаке слов, они, словно серафимы-ангелы вокруг Бога, над Вами вокруг да около, внизу и вверху, короче, окутывая, как дым или, скажем, туман, роятся, пчёлы мёд собирают чёрт знает где и всё Вам приносят...

А, может быть, опять та самая русская всеотзывчивость, пушкинское «Эхо» – «Таков и ты, поэт»? Или эта изменчивость-переменчивость сродни духу самой нашей жизни, ее изломам и зигзагам, безднам и бесам?

Если поп-арт возник на волне пресыщения абстрактной живописью, то метареализм, очевидно, возникает как реакция на официальную культуру, как попытка опровергнуть ее ангажированную серьезность и социальные абстракции.