Рейтинг публикаций

Интересна культурологическая составляющая поэзии Виктора Слипенчука: образы античности зажигаются вечным светом ощущений, уточняя, как будто ощущения, что испытываешь, переживая разные полосы (и полюса) жизни... (...) Стих… крупного помола, хорошей солевой силы.

А, может быть, опять та самая русская всеотзывчивость, пушкинское «Эхо» – «Таков и ты, поэт»? Или эта изменчивость-переменчивость сродни духу самой нашей жизни, ее изломам и зигзагам, безднам и бесам?

Парус вполне обеспечивал Катаеву место в пантеоне, и поэтическая тонкость некогда начинавшего как поэта Катаева сказывалась даже в названиях, которые он давал своим книгам.

…нужно для начала абстрагироваться от кажущейся простоты его рассказов и очерков, осознать, что они не только, и не столько про многочисленные города, сёла, деревни и полустанки, на которых довелось побывать автору, они про жизнь, как таковую, вообще, они о вечном, поэтому не могут не коснуться каждого человека лично

Прозаические тексты Генриха Дика обладают невероятным жизненным правдоподобием, подпитывают действенной энергий добра и любви. Вспоминаются слова замечательного писателя Фазиля Искандера, верившего в то, что «люди стремятся друг к другу, видимо, по принципу душевной близости, где нет разницы в нациях, в профессиях и даже в уровне благосостояния».

Свистящая, непоседливая сила Штольца, как противоположность – но она, будто искусственна, дана, как умозрительный противовес, а настоящее – это барское, царское, спокойное время Обломова.

На каждом развороте: на чётной стороне – стихи Виктора, на нечётной – курсивом ответ Татьяны. Дуэль, диалог, перекличка – во имя любви.

Поэма создавалась до СВО, в период Минских соглашений, которые длились с 2014 года по 2022 год и постоянно нарушались украинской стороной. Призыв к миру обращен в первую очередь к украинской политической нации, направившей военную машину своего государства против русских Донбасса, отстаивавших свое право на язык, культуру и мирную жизнь.

...кем был Березовский для всего мира? Король интриг, распиаренный олигарх, знаменитый изгнанник. И кем он предстает перед нами (не судом истории, нет – автор далек от любых обвинений) в этом уникальном исследовании? Уникально оно хотя бы уже по той причине, что перед нами удачный синтез двух жанров – умной художественной прозы и смелого нон-фикшн. Но и это еще не все из того, чем задумал удивить нас автор.

Каждая из историй, поведанная вирусом «изнутри» очередного персонажа – это одновременно и история болезни, и «окончательный» анализ, и, собственно, приговор. Зачастую смертный...

...Вера оправдывает свою мать, жизнь которой была посвящена только «служению» Леониду Андрееву: «служение ему – преданное, напряжённое, болезненно-страстное». Собственные же дети «мало видели её – вечно занятую, озабоченную строгую. Мама старалась быть ласковой, порой, как бы пробуждаясь, вдруг начинала интересоваться нами, брала на руки, расспрашивала. И невольно мы разочаровывали её, казались заурядными, диковатыми, мало ласковыми»)....Вера описывает страх, который её охватил, когда по совету тёти Наташи мать решила взять её с собой в поездку и облегчение, когда поездка дочери с матерью (sic!) не состоялась.

Яркость горения – литературный, но не смертельный, а обогащающий огненный вихрь – такова была его жизнь.