Рейтинг публикаций

Недостойны абсолютно все. И серые, корявые «простые русские», и премудрые либеральные интеллектуалы. И вальяжные наглые кавказцы, и гламурные извращенцы. Все они поголовно были не достойны мира своей мечты. Каким бы он не был.

…Не давали ему покоя эти сцены. Всё виделся – тут и там – четвёртый блок. Сначала всё казалось чёрно-белым, как в кино. А потом – и вовсе цветным, объёмным. Даже внутри всё, как было, привиделось. Словно вчера. Словно в жизни.

И ещё одна убедительнейшая просьба: не стоит сваливать на хрупкие плечи одного отдельно взятого автора, назовём его просто Андреем Подушкиным, всю ответственность за интеллигентские номера, штучки-дрючки и жлобские замашки целого (потерянного, неудачного, совсем пропащего) поколения.

Они все выше взлетают над полуденным бульваром: двое мужчин и женщина, стрелки и их спасительница-медсестра. Они неспешно парят над городом, чтобы запомнить его навсегда весенним и мирным. Как три жука, три ангела-хранителя. А горожане внизу поднимают головы, удивляясь и осуждая непорядок. И кто-то знакомый и ветреный, взмахнув вслед рукой, кричит: - Ну вот, компания «Иллюзион» летит на войну.

Она мертва и жива особым образом. ...Она очень жива, она без конца жива, она без конца тараторит про что-то, про важное и неважное вперемежку, она подает монетку скрипачу в переходе метро, она хочет в оперу, она мерзнет и просится в кафе выпить глинтвейна, она жива, она живее некуда...

Не знаю почему, но чувствовалось, что вдова советского полковника сама не прочь лечь с мужиком (и даже гораздо младше себя); может, поэтому она и взялась за такой сомнительный доход: её женские возможности, вероятно, не совсем ещё на исходе, а себя предлагать мужчине – утрачен товарный вид, – вот это-то подсознательное, неистребимое желание быть при самце, стелиться под самца, и реализовалось в занятном бизнесе – выставлять молодых девчонок, смазливых, сексуальных, – главное, чтобы дом ломился от кобелей!

...вешние воды уносят души...

В ноль часов по судовому времени июль сбрасывает в тёплое море очередной листок отрывного календаря. Так идёт отсчёт времени: день - ночь, утро - вечер, солнце - дождь, шторм - штиль, весёлый - грустный, трезвый - хмельной, консерватор - либерал, но это уже, правда, о другом.

Однажды я вот так же удивился человеку, сошедшему ночью, в тридцатиградусный мороз на остановке близ кладбища. Зачем? А кто его знает. Никто никогда ничего не знает.

Просевшим до хрипоты голосом дядя Михай рассказал, как собственными глазами видел аварию: полуденный товарняк сбил на этом переезде самосвал.

Ты не мог бы купить мне индюка? Можно мертвого. Я б его с удовольствием съел.

Сейчас я просыпаюсь и уже знаю, что будет дальше. Я открою глаза, и реальность чужого, прижитого другим человеком коммунального пространства, – наверное, ослепит меня, я болезненно соглашусь с его существованием. Но чувство новизны от незнакомых предметов, расположения вещей, всего непривычного внесет в мое сознание удивление...