Рейтинг публикаций

Сон? Нет. Сонет, созвучий вороньё, \ Над Данте с Шелли дремлющие сони. \ А сонм серпов сонирует жнивьё \ И донны славят Венус на балконе. \\ Копьё метафизичней, чем ружьё, \ И потрясать им – холить на ладони \ Глагол, каких не знает бытиё \ Ни Сони Мармеладовой, ни SONY. \\ Бряцай и пой, античный логаэд! \ Твои синкопы дождь веков не смыл: \ “Вкус, батюшка, отменная манера!” \\ Блажен псалмов былинно-белый свет – \ Но лишь сонету ведом высший смысл \ Существованья слова вдоль размера. \

...победа духа, вечной любви, вечно зелёного древа жизни над энтропией сухой теории жестокой реальности.

Я сижу на берегу и смотрю на Тартарский ручей. В ручье отражается небо. И теперь я смотрю на ручей и на отражение неба. Кто-то в просторах играет в чатрангу, вот и меня подняло спозаранку. И так мне исхоложено и отлажено хорошо, что я не знаю, где тут я, а где — мутный и трепещущий поток кое-где заплатанной, но чарующе гладкой ткани.

Не все ещё корни вырваны \ из прошлого в жизни новой. \ О сердце! Ещё не вырублен \ твой розовый сад вишнёвый!

Самое сильное в автопортретах Бэкона и Фрейда их обращение к непостоянной и неосязаемой природе «я»: они сталкиваются с ней, изучают ее и рисуют ее. Это может быть некрасиво. Это даже длительный, запутанный, экстремальный и жестокий опыт, но вот их тела, их плоть, их головы и глаза... они сами. Или то, что от них осталось. Современный vanitas (Amselle Frédérique).

Каково нам, царям природы, прозябать в вечных заложниках у полезных ископаемых? Нищими на паперти перед древними девонскими болотами и триасовыми лесами – такими же беззащитными перед нами как и сегодняшние? Не то чтобы мы, люди, совсем не умны и не сказать, чтоб специально кем-то унижены. Но только всё, что умеем создать своего, человечьего – не может оно вести нас вперёд, от в общем и целом худшего к такому же лучшему. Всё что мы можем с нашим прогрессом – колебаться с переменным размахом от сколько-то худшего к несколько лучшему – и непременно обратно.

Все человеческие типы представлены, все возможные формы занятий известны… Юристы и священники, мужики и помещики, проститутки и скучающие богачи. Врачи, студенты. (...)

Кто виноват, если грабит каждый — понемногу? Суд над выживанием в разрушенном мире, где мародёрство стало не преступлением, а привычкой.

Здесь во дворе, как и по всей Москве, декабрьский снег переливается изумрудно и рубиново, не нуждаясь в есенинских прялках; он переливается, кипенно блестит, завораживая, обещая Новый год, когда-то даривший мандаринные дольки счастья...

Золотая теперь серединка – \ День ни тёпел стоит, ни горяч, \ Не заметишь – промчит по тропинке \ Мелкий дождичек вплачь. \ И всё чаще по сердцу печально, \ Не задев, пропорхнёт мотылёк – \ Райских красок образчик нетканый – \ Дуновенный, как будто случайный, \ Расписной лоскуток...

Как многим известно, как раз такое важное и высокое в памяти и не держится. Зато сущие пустяки – о школьных делах, собаках, девчонках, мировой политике – всплывают настолько свежо, будто занимали нас тогда несказанно! Обидны даже такие выкрутасы Мнемозины... Помню только, что в замышленной нами литературной эпопее должно было уместиться всё, кроме повседневного быта: путешествия и подвиги, фантастика и мистика, романтика – и очень много женского коварства. Вот разве что последнего в жизни оказалось с лихвой – да и то лишь для одного неудержимого в чувствах моего соавтора.