Рейтинг публикаций

Наша жизнь под печатью смерти, но смерть не враг жизни, она её основа. Благодаря смерти жизнь изменчива и пестра, из-за иллюзии умирания она и есть поток, река впадающая и вытекающая из океана вечности. Бог живёт и дышит Собой, Его нет для Себя, но Он есть для нас, Абсолют неохватен, Его нет, как целое, однако Он может быть, как нечто, как некий сон о Себе.

...Встречные потоки пересекаются, лавируют, растворяются друг в друге. Даже на бульваре многолюдно: выходной, а над обширной детской площадкой витает шум. И расстилающийся выше бесконечный простор пышно играет отцеженной синевой июля.

Он утверждал, что будет живее всех живых, поскольку для остальных людей единственный реальный момент их существования – момент смерти – стирается, уничтожается, и только в его случае этот момент будет закреплен, из собственно момента сделается чем-то продолжительным и постоянным. Ох и замучил же он меня!

А какая разница, // Собственно говоря? // Иногда – касается. // Чаще – до фонаря. // Иногда красуемся, // Вроде – все из себя. // Нестыковки – дуемся, // Чем-нибудь залепя // В стеклопластик. Нервные // Выдались времена

Виктор Борисович Кривулин (1944 - 2001), известный поэт, эссеист, критик, журналист. Автор около полутора десятков сборников стихов и эссе. С начала 70-х годов участник правозащитного демократического движения. Издатель и редактор журнала "37" - одного из первых самиздатских журналов в г. Ленинграде. Стихи и статьи Виктора Кривулина переводились на основные европейские языки, а также на арабский, японский и китайский.
Статья "Вавилонская башня Аркадия Бартова" написана в качестве послесловия к книге Аркадия Бартова "Недолгое знакомство" (1994 г.)
Статья публикуется с разрешения вдовы писателя Ольги Кушлиной.

...Зина, я пришёл купить ваш дом за 3 тысячи рублей. Обмануть вас. Вы деньги взяли, потратили. Теперь дом мой, я его хотел сломать, чтоб простор видеть. Но я вас умоляю – я передумал!

Разговор особо не клеился. Мы молча смаковали великолепно сваренный кофе, стараясь не встречаться глазами. Я всем своим видом норовил показать, что пришёл не за этим, а она, что вчерашняя доступность была не правилом, а исключительным исключением.

...в темноте коридора, отсечённого портьерой, у которой стоял сценарист, появилась женская фигура – нездешняя, молчаливая и великолепная. Облачённая в изумрудного цвета старомодное платье из шифона, с широким нижним колоколом-юбкой, сверкая драгоценностями и чуть ли не фарфоровым личиком, женщина чего-то ждала.

Достать свирель и свитер. Свирель – для крыс этого города. Все крысы уйдут, сгинут в мутной реке, где водится форель о трёх головах. Все крысы, летучие мыши, собаки, арабы, русские, вьетнамцы, турки, кнехты, бюргеры, - все, заворожённые трелью моей свирели, найдут себе вечный покой на дне этого Мозеля или Ганга.

Заменить Критского было решительно невозможно. Она поняла это достаточно рано, поэтому и не пыталась удивляться его постоянному присутствию, близкому или дальнему.

Вдумайтесь! Речь идет о неком поле, с которого начинается всё, но которое, чтобы остаться началом, должно удерживать в себе ещё и ничто, так как иначе оно станет принадлежать тому, что появится позже как всё, а значит уже не сможет называться первоначалом. Это чистый воды парадокс. Но самое принципиальное (...) то, что начало не есть что, оно есть как, т. е. это не что-то фиксированное, а процесс чистого становления...