Рейтинг публикаций

...Адмирал Путятин прибыл на фрегате «Паллада», и его секретарем был Иван Гончаров. Эскадра стояла на рейде, на берег сходить не разрешалось, и вот Иван Гончаров и мой прадед Иван Фуругельм вели переговоры, а также ездили в Шанхай узнавать последние новости. В произведении «Фрегат Паллада» мой прадедушка упоминается несколько раз. Когда книга «Фрегат Паллада» была издана, Иван Гончаров послал прадедушке экземпляр с дарственной надписью. Но, к сожалению, когда имение сгорело, эта книга сгорела тоже. Так что, можно сказать, это была почти дружба. Когда потом экспедиция направилась на север, они приплыли к небольшому необитаемому острову. Мой прадед предложил, чтобы его назвали именем Путятина, а Путятин сказал, что хорошо бы острову носить имя Фуругельма. Так появился остров Фуругельма, он и сейчас существует с этим названием, недалеко от Владивостока.

Если сказать об Эмме, как о всего лишь выписанной героине, то она – жертва Флоберовой трусости, как Анна – жертва трусости Толстого. С ними – Тургеневская Ася, Катерина Островского, Шолоховская Аксинья, Кэтрин средней из Бронте, Настасья Филипповна Достоевского, и многие, многие другие.

…симпатии Гуля на стороне действующих или бездействующих, но искренних и честных индивидуалистов, а не на стороне карикатурных, потерявших всякую связь с реальностью, «деятелей».

Есть у писателя сказка «О чиже, который лгал, и о дятле – любителе истины». Произведение написано начинающим художником. Оно слабое, многословное, но зато в нём ясно видно, с чем пришёл автор в мир.

...Набоков, подобно Пушкину, смотрел вперёд без боязни...

...Сегодня имя Леонида Аронзона начинает выходить из небытия.

То, что сегодня иногда кажется таким странным у Цвейга, является всеобщим законом. Человек живет ради любви, просто не всегда знает и понимает, что это такое, часто путая её с чем-то другим. А Цвейг ещё и показывает, как человек с этой любовью не может иногда справиться, так как она бывает тотальна и сильна. Любовь не есть действие, а есть дыхание и божественное преображение. Обрести это дыхание возможно лишь пройдя через ад, который человека выбрасывает обратно в жизнь в другом, преображённом состоянии.

Читать дневники другого человека странное занятие, будто в чужую жизнь вторгаешься. Но берет всё-таки верх мысль: автор ведь сам хотел, чтобы читали. Для того и писал, хранил, правил.

Книжную палату закрыли, а куда денутся ее многотонные архивы изданий с 1917 г., один бог ведает. Страна не интересуется своим прошлым, не волнуется будущим. Не исключено, что и намеренно уничтожается ещё один пласт нашей культуры, как это случалось неоднократно. Так или иначе, но историческому писателю приходиться самому ходить и ездить по архивам и получать доступ к живительным родникам первоисточников, используя где блат, где спирт, где шоколадку, а где природное обаяние.

Аглаю бы я сыграл сам, не столько боясь двусмысленных кривотолков, сколько желая лично исправить ошибку Достоевского, оставившего в живых замечательного человека, и одновременно желая хотя бы на уровне искусства испытать великое счастье "умереть от Мышкина".

Смерть, как ни странно, это такая точка разрыва, которая относится к графику функции жизни, и, следовательно, все мертвое к смерти отношения не имеет.

...книга Маруси Климовой о русских писателях воспринимается не как сборник эпатажных эссе, а как автобиографическая проза, где наши зубры лит-ры – просто повод рассказать о чем-то гораздо более важном и значимом для автора.