Рейтинг публикаций

... «Если я так действую на других, на этого семейного, любящего человека, отчего же он так холоден ко мне?.. (...) что-то новое теперь разделяет нас». Что же стало их разделять, чего никак не может понять Анна? Вронский научился видеть ее ложь.

Удивительно капризна бывает Судьба, раздавая людям славу и безвестие. Хочется сказать - несправедлива, но вряд ли мы вправе судить об этом, и вряд ли уместны такие оценки в этом лучшем из возможных миров.

Подорога продолжает рыть начатый старшими товарищами котлован отчуждения. Сегодня российское-советское-и-снова-российское-и-по-прежнему-партийное литературоведение (как его ни назови – «археоавангардизмом» или «аналитической антропологией») действительно воспринимает русских писателей, как и русскую литературу, отчужденно...

Для моих крох всего этого никогда не случится. Все это продано, а на эти деньги будет куплена новая бледная контурная карта, по которой они начертят свои тропы и реки, долы и леса, собачьи будки, голубятни, земляничные поляны, колючие заросли и кошачьи подвалы, о которых я всегда буду знать так мало.

Теперь же настоящее, признанное прошлым, по-прежнему непонятно, неустойчиво. Оно бродит, взаимодействует, смешивается, движется вместе с нами, не отставая, меняет значения. Оно по-прежнему непредсказуемо, смутно. Оно не согласно с придуманными ему именами. Оно разрушает их значения. Оно категорически против всей присвоенной ему природы.

Наша лень, говорят, от скифов //сквернословие – от татар // а мытарство – всевышний дар // тут от летописи не открестишься // на преемственность не сошлешься

...это был The D-Day, день, когда меня взяли работать огромным и ходячим БигМаком...

Владимир Сергиенко живёт в Берлине и познакомились мы с ним через известную писательницу А. Нуне, которая в миру работает психологом. То о чём он пишет - не стилизация, не оммаж, но квентисенция личного опыта. Помимо этнографического момента (чужой блатной мир, сознание, изменённое стимуляторами) проза Сергиенко показалась мне интересной своим языком. Я сознательно не стал править или редактировать эти крепко прошитые жаргонизмами проникновенные лирические строки, не исправлял ошибок. Потому что все эти следы личной синдроматики, индивидуальной телесности, оставляют, в конечном счёте, ощущение документа, человеческого свидетельства: всегда интересно раскрытие (если вспомнить Достоевского) "подпольного человека". В жизни такого раскрытия быть не может, а вот в тексте - пожалуйста.

Антрополог, который, в отличие от Маргарет Мид или Бронислава Малиновского, нарушает табу, вступая с объектами исследования в сексуальный контакт; человек, страдающий от черствости своего "цивилизованного" отца - и попадающий к диким племенам, которые полюбовно усыновляют и обучают его.

Ведь если этот – доминирующий, то он, бывший фронтовой разведчик, тогда какой?

Он думал, что станет для рабочих отцом родным, но скоты не оценили его благородного порыва.

с наступлением ночи смерть полощет бельё - \ "так, вот это твоё, а вот это – твоё" – \ и выносит сушиться, по качелям стучит, \ рядом сядет, приткнётся. и тоже молчит.