Рейтинг публикаций

С одной стороны, это была любовь патологическая, противоестественная для журналиста, когда пытка кажется блаженством. С другой — это была необычайно плодотворная любовь. Она меня вдохновляла на новые передачи, идеи, замыслы. Я подсознательно искала повод зайти к нему в кабинет, жаждала его похвалы, скучала по следам его красного карандаша, даже специально писала много лишнего, чтоб он потом вычеркнул.
Он ничего не замечал.

Но совершил он в жизни одну непростительную ошибку: чтобы её избежать, был он слишком гуманитарий и верил в силу человечьего духа. А это опасно! Из-за этого человек склонен искать в себе комплекс вины и наказывать свой организм – к примеру, вегетарианством. Могут такое вынести только люди-мощные-кряжи, типа Льва Толстого. А для таких как наш автор – рахитичных, рефлексивных, ранимых, боящихся женщин – недостаток мясной пищи есть «Приговор» и туберкулёзный «Процесс». И посему, если вы любите творить по ночам, не скупитесь на жиры и белки! И получите шанс скучновато свои романы завершить. Наш писатель от Бога ни одного романа не завершил – и от того они только выиграли, – но вам так не суметь.

Разве всё нами видимое не причастно некой прозрачной и беспредметной среде? И воздух – не абстрактный ли агрегат идеальных газов из учебника физики? Ведь даже его напор при беге или ветре кажется часто не внешнею силой, а частью нашего бессилия. Но то, что видим сквозь воду, иного и тайного свойства. В этой субстанции что-то вбирает в себя всё тленное и суетливо-живое – ради одной только чистой предметной формы. Она являет себя – застывает под нашим взором таким вот как здесь первородным стеклом – первообразной вечностью.

Зачем я вспоминаю всё это? Волошин в «Истории моей души» писал: «Всегда надо в себя смотреться – что там, не заржавело ли что из чувств?» И чтобы не заржавело – надо время от времени прочищать этот внутренний механизм души, памяти.

...Заявляю официально: если я ещё раз услышу от кого-нибудь фразу о том, что читаю «скабрезные» лекции и перемываю поэтам «грязное бельё» (так они именуют любовную лирику и слова о сильных страстях и высоких чувствах)... – я подаю в суд. Статью за клевету и за действия, порочащие профессиональную и деловую репутацию, ещё никто не отменял. Я никому не позволю пачкать грязью своё дело, которому я отдаю всю себя. И никакие лжесвидетели им не помогут...

Мне не везло на учителей. В 10 классе на уроке химии наша Фатима Файзуловна выговаривала Таньке, что она постоянно вертится и болтает с мальчишками. Танька оправдывалась, что «они сами к ней пристают».
– Почему же к Кравченко никто никогда не пристаёт? – назидательно ставила меня в пример Файзуловна. Я была готова её убить.

...на этих страницах не беллетристика, а живая иллюстрация и житейская параллель к моей философской системе (изложенной в полноте в других моих работах). Помимо прочего я пытался в этой системе увязать в некое целое такие понятия как «личное счастье», «личная память», «личное прошлое» и «сокровенное благо». Ведь это, собственно, всё что у нас остаётся, когда все иные планы, цели и замыслы не состоялись или предали нас...

...однажды он случайно увидел в телефоне адрес парфюмерной школы в Петербурге и отважился сделать первый шаг в новом направлении, поскольку всегда был особо восприимчив к запахам, любил собирать воспоминания и впечатления, фиксировать ауру мест, людей, событий, природных явлений. Через год, окончив курс в невской столице, он отправился на родину парфюмерного искусства – во французский город Грасс. Здесь в старейшей компании Галимар прошел персональное обучение и, вернувшись в Петербург, вскоре основал «Ателье авторской парфюмерии», где осуществлял художественное осмысление этого искусства на основе синтеза философии, науки, истории, музыки, живописи, балета.

Через много лет видишь это всё как бы в перекрестье двух прожекторов. Один свет беспощадно яркий, как божий перст. Другой тусклый, мудрый, примиряющий. Наши память и совесть стареют вместе с нами – и под закат им не в силах уже раскалять нас докрасна, а разве что мелко покалывать. Чем сильнее обжигает первый свет, тем упорней второй его смягчает – словно бы к очевидному «ничего уже не вернёшь» пристраивается вовсе не очевидное «а разве могло быть иначе?»

...выделяю два рода человеческого оптимизма. Один – для шумных агитаторов и борцов за никому не понятное «всеобщее счастье». Второй – для верящих не в чуждых нам наших потомков, но в духовные и самосознательные силы нас самих – вечно сегодняшних, во многом уже разуверившихся, но всё же способных измыслить замену грядущей реальности, несносно над нами нависшей. И вот во славу этих вторых я намерен теперь злостно и бесперспективно мечтать.

Внешность птицы меня поразила: круглая крепкая голова с внимательно и сурово изучающим меня круглым глазом, мощный размах крыльев, стремительный хвост, хищные цепкие когти. В нём не было ничего жалкого, сиротливого, суетливого, как в других кормившихся у меня птицах. Казалось, он совсем не боялся меня, от которой теперь зависела его судьба, не признавал за мной права сильного. Когда я брала его в руки, сердце птенчика не трепыхалось под кожей, а билось спокойно и мерно. Глаз смотрел серьёзно и почти презрительно. Мне становилось не по себе. Что-то дьявольское было в этой птичьей твари.

Словно не соринку у меня ветром выдуло, а осколок ледяного стекла, как у сказочного Кая. И я поняла, что не так смотрела, не то видела, не так жила…