Рейтинг публикаций

Баранки хрустели, и мёд золотился так, что никакая печаль мнилась невозможной.

Итак, за столиком, напротив подъездов обшарпанных трехэтажных домов, собралось с десяток мужиков всех возрастов. Кто-то из них воевал, кто-то сидел, кто-то, как мой отец, родился во время войны. Наигравшись, мужики побросали карты, распили две первые бутылки портвейна и стали вести разговоры «за жизнь». Я слушал и запоминал.

СОКОЛОВА. Мы за твои роды в те времена сто рублей врачу отдали, чтобы только ты здоровым родился. ДЕНИС. А я разве здоровый? СОКОЛОВА. Значит, просрал ты нам эти деньги.

В снах ко мне приходили люди с головами зверей и звери с головами людей, деревья принимали очертания, каких никогда не доводилось встречать, и пение птиц звучало как-то совершенно необычно.

Большинство людей, к счастью, живет все-таки в некотором отдалении от мест, где ангелоподобные юноши убивают топором старушек, где разрезают женщину поездом пополам или сжигают в каминах толстые пачки денег, или играют в русскую рулетку и так далее.

Единственность, однородность и разнообразие мира достигается ограничением составляющих его элементов: бог этого мира не играет в кости, потому что предпочитает шахматы.

Люблю я осень, как же не любить \ Безвольное, тупое умиранье, \ Покорность и смирение баранье, \ Что рвут судьбы связующую нить. \ Так как же осень мне не полюбить? \\ И зиму я люблю: ночной порою \ В буранной мгле собьешься ты с пути, \ Стоишь и ждешь – куда тебе идти? \ Повсюду тьма, метель по ком-то воет, \ И шепчет смерть: ты не один, нас двое.

...но, боже, все, как в инее, в словах. \ К ресницам липнут, тают на губах, \ и дымом стелются, \ и кажутся безделицей, \ и кажутся ключом, замком, ножом… \ О! \ Топором! \ По белой нежной коже… \ И резким светом по глазам! \ Мучители! \ На что ж это похоже!

...Мисима, Лимонов, Пазолини, Хэмингуэй, Чак Паланик. Всем перечисленным явно свойствен некий комплекс неполноценности – стремление подавить показным героизмом и внешним эпатажем внутреннее экзистенциальное отчаяние.

Присели в его низенькой хате, выпили по стопке-другой для оживления и азарта, закусили кильками в томате. Затем быстро собрались, выбрали в сарае подходящую острогу.

...Меня впустила к себе одна хозяйка (Прасковья Ивановна Мосалыгина). Она имела много детей, жила небогато, относилась ко мне очень хорошо, дала хорошую постель, часто предлагала мне покушать. Я отказывался, но всё же раз в день мне приходилось кушать у нее. Старушка в доме - свекровь хозяйки, также была приветлива ко мне. Это были на редкость хорошие, добросовестные люди. (Вообще в чужих домах я веду себя тихо и застенчиво).

Пока она говорила, Кормлев смотрел на нее внимательно, немного удивленно и грустно. Она, казалось, не замечает этого взгляда и говорит более для себя или, может быть, для кого-то, кого здесь не было. Потом они помолчали немного, глядя в окно. Казалось, что-то образовалось в пространстве между ними, сгустилось, потянулось за окно, к одиноко раскачивающемуся листу, сложилось в треугольник, невидимый, но явно ощущаемый той частью души, где пряталось одиночество