Рейтинг публикаций

Переводчик вполне закономерно не хочет, чтобы его соотечественники знали тот язык, с которого он переводит - он предпочел бы знать его один. Его деятельность в этом аспекте носит сознательно антипросветительский характер. Он словно бы говорит: «Зачем вам учить язык? - вот, читайте на здоровье, не мучайтесь» – прямо как тот папа из анекдота, когда сын, лежащий на диване, спрашивает: «Пойти что ли, экзамены сдать?», а папа отвечает: «Лежи сынок, я уже сдал».

Памятник доктору Гаазу я видел в начале 1930-х годов. ...В те годы я был дик и глуп, и Гааз для меня ничего не значил, хотя на Немецком кладбище, где я, можно сказать, вырос, к нам (к матери с нами) часто обращались солидные люди и спрашивали, где похоронен Гааз.

Люди потянулись к единственной двери. Андрей Николаевич тоже вышел на воздух. Бывший Засранец стоял на тротуаре и, улыбаясь, смотрел на него, слегка наклонив голову набок.

Он вспоминал детство: большерукого, похожего на гориллу отца, регулярные субботние порки и рождественские подарки, которые его сухонькая мать подкладывала ему под подушку

– А ты когда-нибудь падала с двухэтажной кровати? – Да! – сказала Машка.

Опубликовав месяц назад первый (между прочим, буквально дебютный) текст берлинского прозаика Владимира Сергиенко, мы и не представляли, что он привлечёт к себе столько внимания. Между тем, дебют в жанре "криминально-человеческого чтива", наполненный мощным и незаёмным драйвом, стал (если верить статистике) одним из лидеров посещаемости в скромной библиотечке "Эгоиста". Микс из фени и экзистенциональной изжоги, лёгкой иронии и нелёгкого жизненного опыта блатного человека позволил Сергиенко создать замечательно смешные тексты. И, при всём, при том, совершенно не "наблатыканные". Просто у берлинского жителя тоска по родине так проявляется.

Ему снится, как он спускается вниз по узкому каменному колодцу. По его стенкам – карстовые «подтеки», и высохшие водоросли (словно длинные коричневые волосы) и ил. Колодец сухой, и на его дне таится неведомое зло. Нечеловеческая жуть.

А <послушай джага-джага> не желаете?!

Но к месту лобному лишь пустошь...

Две вещи наполняют душу всегда новыми и все более сильными удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительней мы размышляем о них, – это серое небо надо мной и моральный закон в кобуре…

Бытие вселенной, жизни, человека и духовности по-прежнему предстают как четыре «обыкновенных чуда», игнорировать которые невозможно в принципе в силу их очевидности, но и дать исчерпывающее рационально-логическое объяснение их бытию тоже невозможно...

Если мир един, то в том, что мы видим сегодня, продолжает действовать то, что было всегда. Тот импульс, который Шопенгауэр называл «волей и представлением», богословы – «божественным творчеством», космологи – «энергией и информацией Большого Взрыва», этот импульс действует сегодня как в феномене Вселенной, так и в феномене Человека.