Рейтинг публикаций

Дело не в том, что "Запах вишни" отсылает к "Университетской поэме" Владимира Набокова, а в том, что Шульпяков все чаще и чаще отказывается от рифмы. И без того повествовательный (сюжетный) характер его поэзии становится всё более и более повествовательным. Я не знаю, хорошо это или плохо, я знаю только, что Шульпякову необходимо начинать писать прозу. Если воспринимать поэзию как подготовительный этап каждого пишущего человека, нарабатывающего собственный стиль и способность к точности формулировок, можно сказать, что Глеб Шульпяков находится на правильном пути. И что прозаик из него может получиться просто замечательный. Ну, то, что ничуть не худший, чем поэт, это точно.

И началось бы тогда – великое переселение мифов! – Где жe – a? – та кифара, // на которой Орфей, т.е. родоначальник лирики, мог бы сыграть Аиду // в Аиде, теперь-то, а? – та ведь брошена! на землю! – а он ведь в Аиде и мëртв сам-то! –

История наступает, когда кончается твое время.

Я ДОЛЖЕН УБИТЬ СЕБЯ, ЧТОБЫ РОДИТЬСЯ.

Ещё один удар, и запрокинулась голова Единорога, на свёрнутой шее. И тогда Карен бросился к Маловечникову, но тот, резко обернувшись, ожёг Карена хлыстом, оставив один из кривых гвоздей в его груди. Карен попытался вырвать гвоздь из груди, и на это у него ушли последние силы.

Визуально Москва Беньямина – одна из самых достоверных; можно без труда составить карту практически всех его маршрутов, пролегающих по центру города, как правило, внутри садового и бульварного кольца.

Уязвимость твоя вся – как на ладони

Глубокий, надтреснутый (литр текилы, пол-литра шнапса) голос Фриды Шпац, не Марлен Дитрих и даже не Монро, зажигал где-то у казармы за десять марок беспризорный фонарь и беспризорников, пел про снайпера, который, возможно, кому-то дыру сделает, Муня задумчиво тянул теплое.

Ты погружен в систему. Ты в персональной клетке, оборудованной специальными кнопками, рычагами и выключателями. Ты введен внутрь как механическая часть и обязан беспрекословно подчиниться.

Лебедев – идеальный представитель мета-школы, медленный и сосредоточенный кузнечик, живущий за печкой Латинского квартала на Гобеленах. Его проза виртуозна, прозрачна, легка как джазовая импровизация и концентрирована как свежевыжатый сок.

Испортились сигареты юности, которые курились редко, но вдохновенно. Вкус стал совсем другой. И вряд ли это поправимо. Признать и бросить. Но как расстаться с надеждой, что попадется пачка, как тогда?

Слова Единорога моментально вывели Джинсового Короля из себя. Он перевернул стол, сорвал с головы фуражку, сорвал и новые волосы, которыми так гордился, запустил их в угол и заорал Карену в лицо, выдыхая трупный запах