Рейтинг публикаций

Существо картины составляет эссенция невыговариваемости. Тарковскому нужно было, чтобы с первых мгновений и до последних в простом показе вроде бы обыденного течения жизни простых людей ощущалась мистерия. Предельная простота триединства. То есть никаких трюков, никаких приёмов, никаких метафор, никаких ассоциирований и прыжков, никакого монтажа, никаких сюжетных измышлений и мыслительных ходов: просто бытие открывает себя. Да понимает ли ассистент по реквизиту, какого внутреннего качества, то есть внутреннего движения и загадочности должен быть каждый сантиметр пленки?!

Последний часовой стоит на страже родного града. И над ним проносится чёрная конница – чёртовы дети ада! Он падает замертво, успев понять, что позади пустота – Фата Моргана – нет ни Святограда, ни Новороссии, а только дикое голое поле истории.
И поле возделывает простой ополченец, вернувшись с войны. И восходит солнце, дети собираются в школу, липы благоухают, и мне сдаётся: любовь не сдаётся и не умирает! Ведь так, пацаны?!

То есть, здесь вам и Смерть автора, по Барту, и «коллективное бессознательное» Юнга в глубинах сказочного эпоса и прочая «грамматология» Деррида. А всего-то читали сказки с фонариком под одеялом!

а по ночам приходит стиховолк \ и открывает внутреннее зренье \ ворует душу и съедает тело \ потом воркует голубем над ухом \ ожившие подземные ключи \ фантомами выходят на поверхность \ и сердце мириадами агоний \ взрывается и вздрагивает пульс \ прерывистым дыханием звериным \ и вспарывает небо диафрагму \ осколком древней памяти людской

Считается, что большинство открытий, меняющих лик цивилизации, делается интеллектуалами, в основном, солидными учеными или группами ученых, долго экспериментирующими и выдвигающими различные теории, позволяющие познавать мир и производящие в итоге множество полезных изобретений. Так ли это?

...существует ли в этом мире тенденция, которая противоположна тенденции к взаимному уничтожению существ в их неистовой борьбе друг с другом за место под солнцем? Лучи этого солнца просвечивают ли в непрерывном апокалипсисе бытия? Такие просветы, бесспорно, есть, и к их числу следует отнести в первую очередь любовь.

Суета всё и смута, \ нет ни правды, ни лжи... \ Пусть продлится минута, \ в ней вместилась вся жизнь.

С 1610 по 1612 годы польский гарнизон под руководством вначале Жолкевского, затем Госневского оккупировал Московский кремль. И не просто оккупировал – из него вывозили все, что можно было вывезти. Есть информация, что поляки, якобы, получили команду из Ватикана вывезти все книги. Возможно и библиотека Ивана Грозного там.

В чём величие рабби Акивы? В ответ на этот наивный вопрос можно немедленно привести десятки примеров, однозначно свидетельствующих о его роли в установлении законов послехрамовой жизни. Но мы лишь в необходимой степени их будем касаться: не они, а непритязательные рассказы о жизни рабби имеют решающее значение. В них он отвечает на вопрос: жить — для чего? Если коллективное «мы» ответ на этот вопрос не получило, станет оно интересоваться — какими законами жить? Права законодателя получает не тот, кто лучше закон формулирует, — тот, кто в хаосе национального безвременья сказал народу о вечности.

Набоковских созвучий беспокойных \ струится свет – всеведущ, невесом. \ Увядших листьев открываю сонник \ и обрастаю запредельным сном. \\ Нет контуров отчётливых на карте – \ сны о Неве не ведают границ. \ Санкт-Петербург, поставленный на карту, \ отыгран у потусторонних птиц. \\ Мотор летит, дома не узнавая, \ сквозь русский сон – о Доме над Невой, – \ где тишина парящая, живая, \ вздыхает над поникшей головой.

...пессимизм Шопенгауэра и Гартмана (...) целиком и полностью совпадает с христианским вероучением, согласно которому земные блага призрачны, а потому счастье недостижимо человеком в его земной жизни. Экклезиаст выражает ту же самую мысль своим знаменитым изречением, которое приводится Гартманом в резюме «первой стадии иллюзии»: «Vanitas vanitatum, et omnia vanitas» («Суета сует, все суета»).

Вот и вижу Вас за столом письменным: ни лампы, ни свечи, ни чернильницы, ни бумаги, ну, ничего, словно голая степь перед жутким бураном... Никаких приборов письменных, но как-то Вы пишите, и написанное не улетучивается в какую-то бездну, в каких-то татарских тартарах не пропадает. Как это? Что другое спросите — отвечу, а это не спрашивайте — не знаю, не ведаю. И стула нет — но сидите, да и стола, пожалуй, что нет, а какой-то утёс черно серебрится, и Вы на нём, его не касаясь. Вы в облаке слов, они, словно серафимы-ангелы вокруг Бога, над Вами вокруг да около, внизу и вверху, короче, окутывая, как дым или, скажем, туман, роятся, пчёлы мёд собирают чёрт знает где и всё Вам приносят...